Глава 11

– Сын, ты понимаешь, что этого никто просто так не оставит? – Пальмовский-старший расхаживал по своему помпезному кабинету, нервно переставляя вещи на столах и полках.

Виктор смотрел на этого человека с отвращением. Только для посторонних они сохраняли идиллию отцовско-сыновних отношений. Потому, что так положено. И так нужно для дела.

Сейчас же, пока никто не видит, он бы с удовольствием надавал ему по роже. Просто чтобы сбить спесь и показать, что нельзя постоянно выходить сухим из воды.

– Оставлять нечего. Только дурак мог думать, что до бизнеса никто не доберется.

– Витя! – На него навели указательный палец, как в детстве. Только тогда Пальмовский уважал отца и трепетал от его грозного тона. Сейчас же палец хотелось сломать. Чтобы не тыкал больше.

Но это значило бы снова признаться в слабости и неумении владеть собой. Этот старый подлец никогда такого не дождется!

– Я помню, как меня зовут. Что дальше? – Отозвался намеренно лениво и вальяжно.

– Это ты подставился! Ты! Я же просил быть крайне осторожным и нигде не светиться!

– Меня подставили твои конкуренты. И ты прекрасно знал, что это когда-нибудь произойдет. Хотел быть народным избранником – должен был продать свое дело и никогда в него не лезть больше. А ты решил посидеть на двух стульях… Все. Один стул сломан. Жди, пока развалится другой…

Вся дрянь в их жизни началась, когда Сергей Эдуардович загорелся желанием власти. Он так хотел стать слугой народа, что забыл обо всем: о семье, о жене, которая когда-то моталась с ним по самым дальним захудалым гарнизонам, о сыне… С женой развелся, нашел себе молодую, «подходящую по экстерьеру»… О сыне вспомнил, когда понадобилось кого-то назначить директором их конторы…

Пальмовский горел желанием послать отца к черту, пойти своим путем, независимым и свободным. Удержала ответственность за мать: она всю жизнь провела в статусе домохозяйки, обеспечивая тыл, уют и оплот для мужа, и теперь была способна только страдать и плакать. Кто-то должен был обеспечить ей привычный уровень жизни.

Теперь, похоже, руки ему развязали. Можно было начинать все с нуля.

– Тебе придется исчезнуть на время.

– Даже так? Может быть, мне сделать пластическую операцию, поменять имя и фамилию? А еще лучше – пол? Стать девочкой вместо мальчика? Вот мать удивится, наверное…

– Не хохми! Я на полном серьезе!

– О чем ты думал, когда отправлял меня к главе тендерного комитета? – Виктор начал заводиться. Держался до последнего. Но сколько, черт побери, можно подставлять своего собственного сына? Это что за хрень такая творится?

– Ты знаешь, мы должны были взять этот конкурс.

– Моей репутацией и моей задницей. Ты знаешь, там холодно, на нарах. Я чуть потенции не лишился. Сам не хочешь сгонять, попробовать? Может, и конкурсов не захочется больше?

– Я. Все. Сказал.

Кто бы сомневался. Отцу было откровенно плевать на то, что будет дальше с сыном. Сейчас для него было главным – убрать из поля зрения СМИ родню с подмоченной репутацией. И пофигу, что сам же все и спровоцировал. Конверт, с которым Виктора взяли оперативники, был запечатан, засунут в папку с тендерной документацией. Пальмовскому и в страшном сне не могло присниться, что его руками организована дача взятки. А кем-то другим организована его взятие с поличным…

– Засунь свои слова…

– Тебя завтра уже не должно быть в городе! – Отец знал, что может сейчас услышать. Не стал доводить до конфликта, перебил на полуслове.

– Прости, но я тебе больше ничего не должен. Сам решу, что мне делать и как жить.

Можно подумать, он реально сейчас убежит, сверкая пятками. Просто из принципа решил, что останется. Будем мозолить глаза, наблюдать, как недоброжелатели топят отца. Да что там таить? Он и сам его с удовольствием сейчас утопил бы!

Альку хотелось видеть. Нещадно. Руки зудели от желания обнять… Но сначала – домой, отмыться от смрада камеры, которым, кажется, на всю жизнь пропитался. Понятно, что это были причуды разума и обоняния. Ничем таким особенным там не воняло… Но хотя бы побриться, сменить костюм…

Не стал звонить. Хотел сделать сюрприз. Увидеть, как она замирает, словно испуганный тушканчик, как глаза наполняются радостью и счастьем. Дальше в его воображении путались самые разнообразные варианты… От того, как Аля бросится ему на шею, до того, как даст по мордасам – и будет, наверное, права.

Еще был самый неприятный, о котором Виктор даже боялся думать: девушка сделает вид, что они вообще не знакомы, пройдет мимо и не заметит. Кто будет скучать в одиночестве, когда вокруг там много самых разнообразных средств излечения?

Реальность дала под дых, да так сильно, что даже ребра, кажется, заныли… Пальмовский впервые ощутил, что такое настоящая боль – не физическая, к той он давно привык на тренировках. Боль от того, что тебя предают… Ломкая такая… Сначала придавливает тяжестью, гнет позвоночник… А потом разливается жгучей отравой по венам.

Виктор никогда не мог представить, что от вида Славки рядом с Алей ему захочется сдохнуть на месте. Или кого-нибудь убить. А лучше – всех уничтожить, а потом самому испариться.

– Привет. Что за праздник? – Он, конечно же, был сильнее эмоций. Приехал, чтобы встретиться и поговорить, значит, обязательно это сделает!

– Эх, ты, ухажер… – Славка сделал вид, что ничего не случилось страшного.

Виктор не слышал его – он смотрел в глаза Али. Читал в них что-то… И, как всегда, не мог разобрать ни слова… Алькин взгляд был для него всегда какой-то смесью японского и испанского: очень выразительный, эмоциональный, экспрессия бьет через край… Но черт разберешь – радуется или костерит тебя сейчас на все лады?

– У девушки День Рождения, между прочим… А ты приперся с пустыми руками…

Брату было начхать на молчаливый диалог между Виктором и Алей. Ему общения хотелось. А Виктор бы с удовольствием надавал сейчас Славке по мозгам. Потому что не фиг отираться рядом с его девушкой, даже если есть веский повод!

– Я ему всегда рада. – Аля ответила непривычно тихо и спокойно. Опустила взгляд на букет, который держала в руках, перевела его на коробочку с ярким пышным бантом.

– А мне? А как же я? – Славка продолжал прикидываться дурачком, вроде как разряжая обстановку. Улыбался во все свои белоснежные тридцать два…

– Ты не мог бы свалить отсюда? Видишь, не до тебя?!

Ревность, застилавшая глаза, немного отступила. Но не настолько, чтобы Виктор мог расслабиться и смотреть на мир спокойно. Никакие дыхательные техники и приемы не помогали. Он уже столько раз втянул воздух и задержал его в легких, что им пора бы разорваться от напряга. Не разрывались. Но болели. С этим нужно было что-то срочно делать!

– Вообще-то, я работал за группу моральной поддержки, дорогой братишка!

Со Славки недовольство Виктора скатилось как с гуся вода. Хоть колом по затылку пройдись, эта подлюка продолжит улыбаться!

– Слава… Спасибо за поздравление… – В их разговор опять вмешалась Аля. Снова тихо и как-то очень неуверенно. – И вообще – за все спасибо. Но ты не мог бы оставить нас вдвоем?

Славка скуксился недовольно, даже фыркнул. Но кивнул согласно и ушел, пиная ногами какой-то ледяной комок. Его, наверное, могло быть жалко… Кому-то. Но не Виктору, и точно – не сейчас.

– Ну, здравствуй, что ли?

Внезапно исчез весь запал. На Пальмовского навалилась какая-то странная, неожиданная робость…

А вот Аля от робости не страдала. Букет полетел в сторону, коробочка тоже приземлилась где-то в сугробе. Девушка подлетела к нему в два шага, повисла на шее… Прижалась к нему так плотно, что даже сквозь слои одежды можно было ощущать, как вздымается и опадает грудная клетка…

– Эй, Аль, ты что там? – Он поддел ее подбородок пальцами. – Сырость решила развести?

– Я думала, ты больше никогда не придешь! – Она реально всхлипнула. Как наждаком по сердцу прокатилась. И еще один всхлип…

– Ну, вот, пришел же. Прекрати, Аль. Я тебя обрадовать хотел, а вышло…

– Я радуюсь. Просто так получается… вот…

– Подбирай-ка свои цветы с подарками, да поедем. Не хочу, чтобы нас тут рассматривали все, кому не лень!

– Да плевать на всех! И на веник этот наплевать тоже! – Аля через силу улыбнулась, смахивая с ресниц слезинки.

– Тебе плевать, а мне – нет. – Ему приходилось помнить об угрозах отца. И о том, что теперь его не будет пасти только ленивый. Любой факт из личной жизни, который покажется интересным, поджарят, вывернут, расщепят на атомы, а потом соберут из них какую-то полную дрянь.

Самому Пальмовскому уже было не так и важно: порой, черный пиар – самый лучший пиар. Но Алю в этом дерьме не хотелось пачкать.

Она еще ничем не заслужила такого…

– Славка старался, видишь, хотел тебя порадовать… А вместо благодарности его отправили восвояси…

Почему бы и не побыть благородным, когда раздражающий фактор уже скрылся из видимости? Вообще не вопрос!

– Ой, да… – Аля отпустила его шею, с трудом, но отцепила со своей талии руки Пальмовского. Аккуратно подобрала подарок и цветы, заботливо смахнула с лепестков снежинки. – Нехорошо получилось… И некрасиво…

– Потом извинишься. Он отходчивый, простит…

Вообще-то, он бы с удовольствием послушал историю, как его кузен разобиделся и забыл навсегда и имя девушки, и все ее контакты… Но… Зачем об этом рассказывать?

– Ты не представляешь, Вить, как мне Слава помогал в эти дни… – Аля взяла его за руку, доверчиво переплетая пальцы…

Виктора словно током шибануло от этого невинного прикосновения. Сжал кисть в кулак, наверное, причинив ей боль… Глянул искоса, отслеживая реакцию…

– Что, поедем праздновать? В ресторан или по магазинам? С чего начнем? – Он готов был сейчас завалить ее всем, чего только душенька пожелает. Цветами, конфетами, шмотками, колечками с камушками…

Но больше хотелось сгрести в охапку и спрятать от всех. Надолго. Минимум – на пару недель, а там уже как получится.

– Ты там свихнулся, Пальмовский, в своем СИЗО? По голове, что ли, били? – Девушка нервно хохотнула.

– Нет. Там не бьют, не придумывай. Но слегка отупел, есть такое.

– Ну, тогда поехали домой, тупенький! Ты – мой лучший подарок на сегодня!

Он никогда еще не вел машину с такой скоростью и так опасно. Подрезал, собирая сигналы от охреневших соседей по дороге, тормозил перед самой стоп-линией на светофорах, срывался, как угорелый, как только загорался зеленый свет… Мог бы и на красный мчаться, но помнил, что на соседнем сиденье – Аля. Хотелось доставить её живой и невредимой. И довести ее до полусмерти уже другими способами…

– Не гони. Все успеем, Вить… Я никуда не денусь… – Девушка поймала его ладонь, лежащую на рычаге, тихо погладила, обхватила запястье.

– Аль. Не нужно. – Пришлось бормотать сквозь зубы.

– Что не нужно?

– Руки убери. Иначе я за себя не отвечаю!

Аля послушалась. Спрятала сжатые кулачки в карманы своей куртки, заставив Пальмовского тут же пожалеть о своей резкости. Нахохлилась как воробышек. Губу прикусила…

– Черт побери, ну как с тобой быть вообще, с такой, а?!

Его, наверное, успели проклясть несколько сотен человек. Они сигналили, кто-то приоткрыл окно и орал неразборчиво. В принципе, можно было и так догадаться – там не было ни одного приличного выражения. Виктору было глубочайше начхать.

Он нашел единственный свободный кармашек у обочины, резко втиснулся, ударив по тормозам. Убивая к чертям всю систему, заглушил двигатель. Плевать было на все, и на машину тоже.

Аля испуганно хлопала глазами, когда он отстегивал ремни безопасности, когда тянул ее на себя с пассажирского кресла, успела только упереться ему в грудь руками, чтобы не упасть…

Пискнула взволнованно, когда Виктор забрался ладонями под ее куртку, стискивая, прижимая, вдавливая в себя. Остановился, вспомнив, что можно и переломать ее нежные, хрупкие косточки.

– Прости меня, Аль. Прости, прости… – Шептал, зацеловывая щеки, внезапно повлажневшие. – Прости дурака… Я ведь тоже соскучился. С ума схожу, понимаешь? А ты соблазняешь, вот прямо на ходу…

Наверное, девушка не поняла и половины из его сбивчивых слов. Не разобрала в срывающемся шепоте. Наверное, стоило оторваться от ее соленой кожи, прекратить сцеловывать слезинки, сказать что-то внятное, достойное…

Но Аля сама обхватила его лицо ладонями и целовала… Так же жадно, то нежно, почти невесомо, то грубовато… Прижималась к щекам, гладила глаза, скулы, подбородок…

– Не прощу! Не прощу никогда! Слышишь?

Все она прекрасно понимала. И все так же привычно спорила.

– Нельзя меня отвлекать. Движение плотное. Ты же не хочешь разбиться? Я не хочу. Хочу, чтобы ты была живая, здоровая, понимаешь, Аля?

Он все продолжал уговаривать. Знал, что несет ерунду. Знал, что девушка хочет услышать совсем другое.

– Я без тебя каждый день умирала. Что ты мне теперь будешь говорить?!

Эффект его уговоров был совершенно неожиданным: Аля рассердилась. Оттолкнулась от его груди, пару раз стукнула кулачком по плечам. Глаза гневно вспыхнули.

– Ты думаешь, я там развлекался?!

– Неважно! Ты сейчас здесь! И даже потрогать себя запрещаешь! – И руки на груди сложила. В другой момент Пальмовский рассмеялся бы, наверное… Сейчас ему было очень не до смеха.

– Аль. Доехать осталось всего пару кварталов. Как только припаркуемся – делай, что хочешь. Я весь твой. – Ну, серьезно: он вовсю с собой борется, держится из последних сил, а девчонка решила закатить истерику! Что с этим делать-то? Особенно, когда последние остатки разума и так выветриваются?

– Ну, и все тогда! Отпусти. И давай, кати уже эти пару кварталов! – Доказывая серьезность своих слов, Аля заерзала, начала выбираться на свое место.

– Ну, нет уж! Теперь я сам решать буду, когда и как поедем!

Осторожно накрыл запястья девушки своими.

– Аль, не злись, пожалуйста. Я сейчас не очень адекватен. Кто-то из нас двоих должен сохранять здравомыслие…

– Ну, вот. Я же тебе сказала: заводи машину и двигай вперед. Совсем же немного осталось…

– Поздно. Не смогу. – Вздохнул нарочито покаянно… Или не совсем нарочито… Он реально сейчас не готов был выпустить девушку из рук.

– А в чем сложность?

– Обними меня. Пожалуйста. Просто обними…

Что-то было такое в его голосе, наверное, что Алю проняло. Она замерла на несколько секунд. Только сверлила его взглядом, глаза, и без того огромные, теперь уже были в пол-лица, и снова что-то ему свое рассказывали. Аля молчала, а они говорили. Понять бы еще, что именно…

– Плохо было, да?

– Да и сейчас как бы не фонтан… – Пальмовский никогда не любил жаловаться. Но раз спросила – зачем уже врать?

– Извини меня, Вить. Я как-то не думала… Эгоистка…

В девушке словно какой-то переключатель повернули. И вот она из ершистой колючки стала внезапно пушистой, милой, мягкой… Прильнула к нему. К шее щекой прижалась, подставляя под губы свою макушку…

Только в этот момент Пальмовский ощутил, каким напряжением был скован. Под мягкими, кошачьими поглаживаниями нежных пальчиков его плечи опустились, расслабились, голова откинулась назад. Легкие, наконец-то, смогли полностью набрать воздуха. Он, правда, вдохнул, но тут же забыл, что нужно выдыхать…

– Так стучит громко… Я не хотела тебя нервировать, правда… – Аля держала ладонь там, где сбивалось с ритма сердце.

– Ты не должна об этом думать и помнить, Аль. Это мои проблемы. – Почти умиротворенно поднял ее ладошку, поцеловал в центр, вернул на то же место. – Могла вообще обо мне забыть, я бы понял…

– Господи. Какой же ты, все-таки, дурак, Виктор Пальмовский!