Глава 7

С тех самых пор началась новая пора моей жизни. Прежде всего, нам действительно выделили два десятка разновозрастных беспризорников, всех до одного стриженных «под ноль» — так в стране боролись с тифом. Одетые в одинаковую казенную одежду, худые, с испуганными или злыми, волчьими глазами, они поначалу дичились и нас: «администрацию», и беспризорников — старожилов. Но потом, видя наше доброжелательное отношение, немного оттаяли, начали знакомиться с прежними обитателями коммуны, переговариваться, смеяться. Первой задачей для них стало устройство двухъярусных нар — хоть занимаемый нами заводской склад и был достаточно просторен, но я думал о зиме. Протопить такое большое помещение будет невозможно, придется выгородить сравнительно компактную часть, и устроить в ней печку. Прошлись по пустующим цехам, нашли доски, неиспользуемые стеллажи, надергали из старых построек гвоздей, стали сколачивать нары и перегородки. Я пока больше наблюдал, присматривался к каждому, пытаясь понять, что это за «контингент» нам достался. Важно было выделить неформальных «лидеров» и понять, на что они годны.

Вот что еще интересно — когда адреналин не бушует в крови, и эмоции не переполняют меня, я способен действовать вполне разумно и думать наперед. Но стоит лишь им «взять верх» — и мои поступки позже самого себя начинают шокировать. Заметку в уме я себе об этом сделал, но как с этим бороться и стоит ли, ведь гормоны влияют на общее развитие тела, не знаю.

Сразу выяснилось, что дело плохо. Среди «екатеринославских» сразу выделялся один парень, самый старший, лет четырнадцати — пятнадцати на вид. Звали его Гришка, по кличке «Крюк» — за большой, крючковатый нос и какую-то мерзкую, хищную ухмылку, не сходившую с его лица. Он был крепким, жилистым, с наглыми, бегающими глазками и повадками матерого уличного вожака. Вокруг него тут же сгрудились еще двое таких же «отчаянных», взявшие на себя роль его верных «шестерок».

Я сразу понял, что с этим Крюком у нас будут проблемы. Он и в екатеринославском детдоме, как потом выяснилось, был «заводилой», держал в страхе всех младших, отбирал у них еду, заставлял на себя работать.

Так оно и вышло. Очень скоро Крюк попытался установить свои порядки. Работать он и его дружки категорически отказывались, целыми днями слонялись без дела, задирали других ребят, воровали еду из общего котла, отнимали у младших последние куски хлеба. На все увещевания Ивана Евграфовича, нашего «старшего товарища», они только нагло ухмылялись и огрызались.

— А чего это мы должны работать? — бахвалился Крюк, развалившись на нарах. — Мы — не простофили какие-нибудь. Пусть другие пашут, а мы будем жить в свое удовольствие. И кто нам что сделает?

Терпение наше лопнуло через несколько дней, когда Крюк со своими прихвостнями избил Митьку, нашего первого «пионера», за то, что тот не захотел отдать им свою порцию каши. Тот прибежал ко мне, плача и размазывая по лицу кровь из разбитого носа.

— Ну все, Крюк, доигрался, — сказал я мрачно, сжимая кулаки. — Пора тебе показать, кто в доме хозяин.

Мы с Гнаткой и Костиком, которые за последние месяцы благодаря моим тренировкам и своему упорству неплохо освоили азы самбо, подошли к Крюку, когда тот, развалясь на нарах, хвастался перед своими дружками очередным «подвигом».

— А ну, вставай, герой, — сказал я спокойно, но так, что у Крюка мурашки побежали по спине. — Поговорить надо.

Он было попытался огрызнуться, но, увидев наши мрачные, решительные лица, явно немного струхнул.

— А чего это ты?.. — пробормотал он, лениво слезая с нар и пытаясь «форсить», сохранить остатки своей наглости.

Но мы не стали с ним вести долгие разговоры. Я сделал обманное движение и бросил через себя. Через мгновение Крюк, не ожидавший такого быстрого и техничного нападения, уже лежал на полу, а мы втроем крепко держали его, выкручивая руки. Двое его дружков, увидев, как быстро и легко мы расправились с их вожаком, даже не попытались прийти ему на помощь, а только испуганно попятились.

— Ты чего, комиссар, дерешься, — жалобно завизжал тот, но я не стал тратить время на лишние объяснения.

Мы оттащили извивающегося и вопящего Крюка на середину двора, где уже собрались все наши «пионеры», с любопытством и страхом наблюдая за происходящим.

— Знач так, слушайте все! — громко сказал я, обращаясь в основном к новеньким ребятам. — С сегодняшнего дня в нашем «пионерском доме» устанавливаются новые порядки! Никакого воровства, никакого хулиганства, никакого издевательства над младшими! Все будут работать, все будут учиться, все будут жить по нормальному, по-товарищески, помогая друг другу! А кто не согласен, кто хочет жить по старым законам, — я выразительно посмотрел на Крюка, — тому здесь не место! Еще раз услышу, что ты кого-то щемишь — отп**жу так, что дружки не узнают! Пшел работать, падаль!

«Шестерки», опасливо косясь на меня, бросились помогать своему поверженному лидеру.

— Слухай, Грицько, у його нахан есть! — испуганным тоном буркнул один из них.

— Да-да, а еще у «його» имеется указание товарища Сталина стрелять таких как ты, без предупреждения, — нехорошо улыбаясь, добавил я.

На следующий день пришлось устроить общее собрание коммуны.

Я подробно объяснил им наши правила: работа наравне со всеми, участие в общих делах, учеба (с сентября беспризорников собирались отправить в «единую трудовую школу», ту самую, что еще не окончил я сам), взаимопомощь, честность. Никакой махорки, никакого самогона. И главное — категорический запрет «дедовщины», никаких «паханов» и «шестерок». Все равны.

Наглого Крюка мы «поставили на вид». Его проступок был разобран на общем собрании, ему было вынесено строгое предупреждение. Он, конечно, затаил злобу, пытался саботировать работу, отлынивал, подбивал других на неповиновение. Но мы были к этому готовы. Мы просто перестали давать ему еду. Наш главный принцип — «кто не работает, тот не ест» — действовал безотказно. День, два, три Крюк хорохорился, пытался что-то отнять или украсть, но его быстро ловили и наказывали — дополнительной работой или лишением ужина. Удивительно, но вскоре все дети, словно почувствовав, за кем тут сила, буквально начали чморить бывшего заводилу. На четвертый день, поняв, что его бунт провалился, и что никто его здесь жалеть и кормить задаром не собирается, он попросту исчез. Собрал свои немногочисленные манатки и сбежал. Куда он подался — мы не знали, да и не очень-то интересовались. Скатертью дорога.

Двое его дружков, оставшись без своего лидера и увидев, что мы настроены решительно, быстро присмирели и постепенно влились в наш коллектив. Конечно, не все шло гладко. Были и ссоры, и драки, и мелкое воровство. Но мы терпеливо, шаг за шагом, прививали им новые правила жизни, учили их уважать друг друга, ценить труд, стремиться к знаниям.

И я видел, как постепенно меняются эти дети, еще недавно дикие, озлобленные, не верящие никому и ничему. В их глазах появлялся интерес, любопытство, надежда. Они начинали улыбаться, смеяться, играть. Они становились похожи на обычных детей.

И это было самой большой наградой за все наши труды и заботы. А впереди нас ждали новые вызовы, новые трудности. Но я знал, что мы справимся.

* * *

Пролетело еще два месяца, знойное жаркое лето сменилось столь же жаркой осенью. Урожай на наших огородах, несмотря на все наши старания, на самодельные навесы от солнца и почти ежедневный полив водой из Днепра, оказался, как и предсказывали старики, весьма скудным. Картошки выкопали мало, да и та была мелкая, как горох. Причем слово «выкопали» не очень-то подходило к ситуации — на жаре чернозем буквально окаменел, так что бульбу и корнеплоды пришлось буквально вырубать заступами и топорами! Морковь и свекла уродились получше. Неплох оказался урожай цибули и чеснока. Но больше всего порадовала капуста, которую мы особенно тщательно поливали. Она уродилась на славу — большие, тугие кочаны обещали нам хоть какое-то подспорье на зиму. Да только вот грядки наши никак не были рассчитаны на ораву в два десятка человек, присланную из Екатеринослава! Тут мы не могли обойтись без поддержки ревкома. А между тем, как раз с этой поддержкой дела шли все хуже. Хлеб по карточкам выдавали с перебоями, да и тот был низкого качества, с примесью отрубей. Чай исчез совершенно: вместо него в нашей семье (да и по всей стране, пожалуй), начали заваривать «чай» из сушеной моркови. Цены на подпольном рынке взлетели до небес, и немногие могли позволить себе купить даже мешок картошки или пуд муки. «Пятаковские» деньги стремительно обесценивались; в воздухе витало предчувствие тяжелой, голодной зимы. А главное — наше снабжение со стороны Каменского ревкома становилось все скуднее. Кроме муки, нам иногда давали еще гречку и селедку, причем последняя из-за жары выдавалась «ржавой», источавшей скверный запах. Вера Ильинична Фотиева, курировавшая нас от наробраза, только разводила руками — в городе не было лишних продуктов даже для официальных детских учреждений.

Поняв, что надо уже принимать самые крутые меры, я подумал-подумал, да и решил пойти сразу по двум направлениям. Во-первых, обратиться к товарищу Сталину. Во-вторых — не надеясь на помощь из Москвы (до нее, как известно, далеко, да и других проблем в ЦК хватает), придумать что-то на местном уровне.

Первым делом я засел за послание Сталину. Драгоценный листок с адресом Секретариата ЦК так и лежал у меня во внутреннем кармане пиджачка. Пришло время пустить его в ход.

После пары часов усилий (до чего же неудобно писать пером!) на свет появилось следующее творение:

Члену Р. В. С. Юго-Западного Фронта члену ЦК РКПб, Товарищу Сталину Иосифу Виссарионовичу (Кобе) лично в руки.

От организатора пионерского отряда имени Парижской Коммуны города Каменского Екатеринославской губернии, Брежнева Леонида.

Дорогой товарищ Сталин!

Пишет вам Леонид Брежнев, с которым вы встречались на ст. Синельниково. Как я уже рассказывал вам, товарищ Сталин, при поддержке местного ревкома, силами беспризорных детей и подростков, ранее слонявшихся по улицам и занимавшихся зачастую антиобщественными делами, был организован пионерский отряд, объединенный в трудовую коммуну. Размещаемся мы в бывшем складе Днепровского завода. Нам удалось не только обеспечить кровом, питанием и элементарным уходом более тридцати беспризорников, но и вовлечь их в общественно-полезный труд. Наши пионеры, под руководством старших товарищей, занимаются заготовкой дров для школ и больниц, помогают в уборке городских улиц, ухаживают за огородами одиноких стариков и семей красноармейцев, оказывают посильную помощь местным органам Советской власти.

Труд, товарищ Сталин, как учит нас великий Ленин, не только облагораживает человека, но и является лучшим средством воспитания. И мы на практике видим, что это действительно так. Наши подопечные на глазах превращаются в сознательных, дисциплинированных, активных строителей новой жизни. Они уже чувствуют себя нужными, полезными членами нашего молодого советского общества.

Однако, товарищ Сталин, мы сталкиваемся и с серьезными трудностями. Главная из них — это продовольственный вопрос. Скудный урожай нынешнего года, вызванный страшной засухой, ставит под угрозу само существование нашей коммуны. Того, что нам удается заработать или получить от ревкома, совершенно недостаточно, чтобы прокормить наших воспитанников. А впереди — долгая, голодная зима.

В связи с этим, у меня возникло предложение, которое, как мне кажется, могло бы не только помочь нашей коммуне, но и иметь более широкое, общегосударственное значение. Я предлагаю на базе нашей пионерской коммуны и прилегающих к ней пустующих земель организовать Товарищество по совместной обработке земли — ТОЗ. Мы могли бы своими силами, при небольшой помощи со стороны государства семенами и инвентарем, обрабатывать землю, выращивать овощи, картофель, может быть, даже немного зерновых. Это позволило бы нам не только обеспечить себя продовольствием, но и сдавать излишки государству, внося свой посильный вклад в борьбу с голодом.

Более того, товарищ Сталин, я глубоко убежден, что подобный опыт организации трудовых коммун и ТОЗов для беспризорных детей и подростков мог бы быть с успехом применен и в других городах и регионах нашей Советской Республики. Ведь сейчас, после Гражданской войны и разрухи, тысячи, десятки тысяч детей остались без крова и присмотра. А ведь это — наше будущее, это те, кто завтра будет строить коммунизм! Их нужно уже сейчас вовлечь в активную, сознательную жизнь, воспитать из них настоящих борцов за дело революции.

Я слышал, товарищ Сталин, что где-то на Украине есть такой товарищ Макаренко, педагог, который также занимается работой с беспризорниками, организуя их в трудовые колонии и добиваясь при этом замечательных результатов. К сожалению, я не знаю его точного адреса и не имею возможности связаться с ним. Но, может быть, было бы целесообразно поручить товарищу Макаренко, или другим опытным педагогам и организаторам, обобщить этот передовой опыт и распространить его по всей стране? Создать целую сеть таких пионерских трудовых коммун, которые стали бы настоящими кузницами новых, советских людей.

Простите меня, товарищ Сталин, за смелость и, возможно, за излишнюю назойливость. Но я пишу Вам это письмо, потому что верю в Вашу мудрость, в Вашу заботу о будущем нашей страны, о ее детях. И я готов отдать все свои силы, всю свою энергию на то, чтобы помочь партии в этом великом и благородном деле — воспитании нового человека, строителя коммунистического общества.

С ком. приветом,

Организатор пионерского отряда им. Парижской Коммуны,

Л. И. Брежнев.

Город Каменское, Екатеринославской губернии.

12 сентября 1920 года.

Закончив письмо, я несколько раз перечитал его, внес последние поправки. Затем аккуратно переписал все на чистый лист бумаги, стараясь, чтобы почерк был как можно более четким и разборчивым. Сложил листок вчетверо, засунул в самодельный конверт из оберточной бумаги и вывел на нем тот самый, заветный адрес: 'Москва, Кремль, ЦК РКП (б), Секретариат, лично товарищу Сталину И. В. (Кобе).

Отнести письмо на почту я не решился. Кто знает, дойдет ли оно оттуда, не затеряется ли в пути, не попадет ли в чужие руки? Я вспомнил, что через Каменское как раз должен был проходить один из воинских эшелонов, направлявшихся в Москву. Письмо я отправил через Фирсова, чтобы он переправил его в Москву по «официальным каналам». Это было гораздо надежнее.

Впрочем, какой-то быстрой реакции я не ожидал. Продолжалась война. Красная армия потерпела поражение под Варшавой, а Врангель продолжал напирать. Дошло до того, что передовые части так называемой «Русской армии» взяли Синельниково и угрожали Екатеринославу! В таких условиях явно не стоило ожидать от Сталина какой-то быстрой помощи. Она, может быть, и поступит — через несколько месяцев. А до тех пор надо было крутиться самому.

Долго я думал, что тут предпринять. И нашел. Чай!

Из-за блокады в стране не было ни чая, ни кофе. Все выкручивались, как могли, в основном перебивались подобием чая из сушеной моркови. Но я из прежней жизни помнил, что есть такая шутка как кипрей — то есть иван-чай. Вполне сносный суррогат, пригодный для употребления вместо чая.

Кипрея этого у нас было — просто завались! Заводские цеха со всех сторон обрастали этой травкой — только собирай! Правда, надо было еще научиться его правильно сушить, вернее, «ферментировать». Да и сезон уже к концу подходит. Тут пришлось сильно поэкспериментировать, но поначалу ничего не выходило. Помощь пришла, откуда не ждали.

Однажды, явившись поздно вечером домой, я не мог скрыть своей усталости и досады.

— Ты что, сынок? — подавая ужин, участливо склонилась надо мною мать.

— Да вот, иван-чай хочу сделать, а не выходит.

— Так спроси деда! Он в прежние времена, еще в Луганске, бывало, делал его. Душистый получался чаёк, ароматный!

— Да ну? Вот спасибо! — обрадовался я, на радостях бросившись обниматься.

На следующий день поутру я выловил деда на станции. Он подрабатывал тут грузчиком.

— Иван-чай? Да, помню, как правильно сушить! — отвечал дед Денис. — Только сейчас он уже отцвел весь, поздновато ты спохватился, Леня. Но показать могу.

Вскоре он уже предметно показывал нашим «коммунарам» нехитрую технологию этого дела.

— Первым делом — подсушить, подвялить. Затем — скатать в колбаску, чтобы сок дал, да оставить в темном месте на полтора суток. Ну а потом — досушивай да пакуй! — объяснил он.

Дело пошло. Вскоре мы уже могли предложить на рынке вполне себе приемлемые варианты кипрейного чая. Все лучше повсеместного «морковного». Конечно, это не золотое дно, но для нашей коммуны получился заметный приварок: на вырученные средства можно было купить то ароматного подсолнечного масла, то селедку, то сало.

В общем, жить стало лучше, жить стало веселее. Прям по Сталину.