Глава 11

В этой кутерьме несколько дней промелькнуло незаметно. Я был страшно доволен включиться в суматошный, стремительный движ с постройкой бронепоезда, уже поименованного «Советская Россия».

Я настолько увлекся, что напрочь забыл про школу. И когда ко мне вечером прибежал Коська Грушевой и сообщил, что занятия идут уже третий день и про меня уже спрашивали учителя, я даже не сразу понял, о чем идет речь.

Зато мать тотчас услышала и всплеснула руками:

— Лёнечка, да как можно! Завод от тебя не убежит, наработаешься еще. Завтра непременно иди, а то от программы отстанешь!

И все мои ссылки на исключительную важность бронированных работ и собственную незаменимость были оставлены безо всякого внимания.

Ну и вот, сегодня — мой первый после всех этих переворотов и погромов учебный день.

Утро выдалось облачное, но без дождя. Над Каменским висел привычный дымок топящихся поутру печей, смешанный с наползавшей с тихого, умиротворенного Днепра туманной пеленой. Я стоял перед потемневшим от времени зеркалом, разглядывая свое отражение. На мне была почти новая светлого полотна рубаха и штаны, всего в три ночи собственноручно сшитые матерью из того самого отреза плотного, серо-голубого габардина, что выдал мне комендант Костенко по протекции матроса Полевого. Ткань была добротная, не чета рабочим саржевым костюмам и «бобрику». Она приятно, хоть и непривычно, ложилась на плечи, но радости от обновки я не испытывал. Для человека 21 века одежда далеко не играет такой роли, как для измученных нищетой уроженцев начала века 20-го. Мать даже огорчилась, увидев, как спокойно я воспринял появление новых брюк. И тем не менее, мне было приятно натягивать новенькие, с ровными стрелками, штаны из действительно красивой качественной ткани.

— Лёня, каша стынет! — донесся ее голос с кухни. — И не вертись перед зеркалом, не девка!

Я вздохнул. Мать была рада обновке едва ли не больше меня, но сейчас в ее голосе слышалась обычная утренняя строгость. Яша уже хныкал над тарелкой, Вера молча ковыряла ложкой вязкую пшенку. Отец ушел на завод еще час назад — комиссары торопили с бронеплатформами. Впрочем, Илья Яковлевич, как мне кажется, был даже рад оказаться полезным новой власти, тем более что с оплатой и пайком его не обидели. Быстро покончив с завтраком, я подхватил ранец из необработанной, мохнатой телячьей кожи, торопливо чмокнул маму в висок (чем немало удивил ее — такие нежности в рабочей среде не приняты) и зашагал по подъему вверх, к школе.

Бывшая Каменская мужская гимназия, куда я направлялся, теперь гордо именовалась «Единой трудовой школой I и II ступени». Само здание, солидное, из красного кирпича, с высокими окнами, как я уже выяснил, стояло на границе между Верхней колонией и Новыми планами. Путь к ней вел мимо серых громад заводских корпусов, под паутиной телеграфных проводов, мимо костела с острым шпилем, мимо разгромленной еврейской лавки, где окна были забиты досками крест-накрест. Жизнь потихоньку входила в свою колею, но шрамы недавних событий были видны повсюду.

Фасад школы еще хранил следы недавних боёв. Угол, поврежденный снарядом, зиял раскрошенным кирпичом; несколько разбитых стёкол так и не сумели заменить, и окна в них были заколочены досками со снарядных ящиков. Зато над входом висел кумачовый плакат «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», а чуть ниже — «Смерть белогвардейской сволочи». По старой традиции, о духовном развитии у нас заботились раньше, чем о чём-либо еще.

Во дворе школы уже толпились ребята. Мои друзья, Гнатка Новиков и Костик Грушевой, ждали меня у входа. Гнатка, в линялой штопанной косоворотке и бобриковых* штанах, с котомкой вместо ранца, выглядел бедным родственником среди других, в основном — благополучных одноклассников. Костик, сын бухгалтера, смотрелся поаккуратнее, в своей чистой, хоть и застиранной рубашке.

— Глянь, Лёнька-то наш какой! Прямо комиссар! — усмехнулся Гнатка, оглядывая мою обновку.

— Новые штаны? — прищурился Костик, понимающе кивнув. — Добротная вещь. Сносу не будет!

Мы вошли внутрь сквозь высоченные тяжелые двери. В коридорах пахло карболкой и свежей масляной краской. Мне ни разу еще не приходилось бывать в таких, дореволюционной постройки, учебных зданиях, и, несмотря на обшарпанность и видимые тут и там следы повреждений, оно оставляло самое благоприятное впечатление. Вместо узких низеньких коридоров кругом виднелись просторные, с высокими потолками «рекреации» — залы для отдыха на переменах. Вдоль обоих залов, как раз посреди них, висел длинный ряд опускных ламп с абажурами и медными шарами для противовеса. Выглядело все это, надо признать, очень «винтажно». Впрочем, первые приметы времени виднелись и здесь: алый плакат, непонятно кого агитировавший «на борьбу с Деникиным», и расписание, где вместо занятий по «Закону Божьему» стояло нечто невнятное — «Политграмота».

Зато ученики не сильно отличались от привычных мне постсоветских: такой же шум, гам, дёрганье за вихры, катания друг на друге верхом, подростковые сделки в стиле «две пуговицы на резинку для рогатки», и плохо прикрытый буллинг.

Не успел я и пары шагов сделать, как ко мне развязной походкой подошел какой-то чернявый, высокий ученик в отличной гимназической форме, с острым длинным носом и набриолиненным прямым пробором лоснящихся прилизанных волос. За ним, что характерно, толпилось еще трое мутных личностей, с сытыми холёными мордами. И я, хоть и увидел этого типа впервые, сразу же понял — это тот еще гад.

— Па-агляньце, панове! — протянул чернявый с характерным польским акцентом, растягивая слова и кривя губы. — Яки пан новый у нас, в модных штанцах! Тильки, Брежнев, у што б ты там не вырядился, пся крев, а все одно выше шляхты не станешь! Мой прадед саблей владел, а твой — кайлом махал!

Его дружки согласно загоготали. Я на секунду завис, пытаясь сообразить, что это вообще за хрен, и какое дело ему до моих штанов.

— Слышь, Козлик, брось трепаться! — встрял в разговор Гнатик. — Нынче времена другие. Панов и буржуев большевики на столбах скоро развесят, а таким как ты, недорезанным, придется скоро самим кайлом махать!

Чернявый презрительно уставился на него.

— А тебя, быдло, никто не спрашивал!

И пихнул Гнатика кулаком в грудь.

Наблюдая все это, я, разумеется, понял, что этот тип — какой-то местный мажор, причем моя компания с ним, судя по всему, на ножах. И, кажется, не по нашей вине.

— Слышь ты, копыто убрал от него! — спокойно и мрачно ответил я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Если чего не нравится — вали в свою Ржечь Посполиту, и там командуй.

В неглубоких глазах «Козлика» вспыхнула ненависть. Он что-то хотел ответить, но тут зазвучал мощный, заливистый звонок, и ученики толпой повалили в классы.

— После уроков, Брежнев, мы вас отметелим! — прошипел чернявый тип, и мы разошлись, как в море корабли.

Как оказалось, я учился в одном классе с Коськой. Гнатик был в другой группе.

Мы вошли в просторный классный зал, с потертыми ветхозаветными партами, и исцарапанными штыками григорьевцев стенами. По стенам висели картины, изображавшие геройские подвиги русских воинов, но висели настолько высоко, что, даже став на стол, нельзя было бы рассмотреть, что под ними подписано. Надпись «Бей Жыдов» закрашенная свежей синей краской, явственно проступала на стене рядом с чёрной доской.

Ученики спешили занять самые «козырные» места, прежде всего — «камчатку». Я, не особенно разбирая, уселся прямо за одной из первых парт, но Коська, устроившийся в середине класса, тут же замахал мне рукой:

— Ты шо, сдурел? За подлизу сойти хочешь? Идём сюда!

Наконец все расселись. Парта мне сразу понравилась: сделанная заодно со скамейкой, она имела наклон столешницы для удобства письма, и, что самое удивительное — половина этой столешницы крепилась на шарнире, точь-в-точь как крышка рояля. На горизонтальной части парты стояли чернильницы-непроливайки с металлическими перьевыми ручками. Гм. И как этим пользоваться, скажите мне?

Пока мы сидели и болтали, вошел преподаватель: худощавый, устало выглядевший средних лет господин в серой «тройке», с длинными, как у Гоголя, волосами, козлиной бородкой и в пенсне. Все тотчас же встали, поднимая крышки парт; при этом на весь класс пронёсся нестройный фанерный треск.

Первым делом учитель прошелся по рядам, пересадив некоторых учеников, причем засевших на «камчатку» вытащил на первые парты. Покончив с этим, он сказал:

— Прошу садиться.

И класс приземлился на лавки, что сопровождалось новой порцией грохота опускаемых парт.

Преподаватель обвел класс тяжелым взглядом и произнёс:

— Ну что ж, господа…и товарищи ученики. Учебный год продолжается с некоторыми изменениями, которые я имею честь вам сейчас доложить…

На несколько секунд он, казалось, задумался, затем продолжал.

— Да-с. Итак, изменения. Как вы, должно быть, заметили, у нас произошла перекомандировка классов. Теперь гимназия и реальное училище объединены в одну Единую трудовую школу. Часть учеников — реалистов будет учиться вместе с вами, также к нам перешли и некоторые из учителей. Надеюсь, что несмотря на, скажем так, некоторый антагонизм, ранее имевший место быть между гимназистами и реалистами, теперь, объединенные в одних стенах, вы станете добрыми друзьями… Нам с вами придется прожить вместе очень и очень долгое время… потому и постараемся… э… как бы сказать… не ссориться, не браниться, не драться-с.

Сидевшие на первых партах ученики, судя по всему, первые поняли, что в этом фамильярно-ласковом месте речи надо засмеяться. Следом за ними захихикали и все остальные.

— Тю, тоже мне, антагонизм! — прошептал рядом Коська. — Ну, дрались с ними каждый день, чего такого?

— Далее, — повышая голос, продолжал учитель, грозно глядя на Коську Грушевого, — имеются изменения учебной программы. Учебники Закона Божьего вам более не понадобятся. Также, отец Василий службы в гимназии… то есть, в школе, проводить больше не будет. Вместо этого будем изучать основы… э-э… нового общества. Марксизм, ленинизм… В общем, разберемся. И еще вот что: еще раз убедительно прошу беречь школьный инвентарь! Как видите, часть школьных парт уже сильно повреждены, а взять новые, — учитель красноречиво развел руками, — теперь негде.

Он вздохнул и открыл журнал.

Действительно, я заметил, что некоторые парты были повреждены и несли следы спешного ремонта.

— Григорьевцы тут, когда казарму устроили, парты в окна выкидывали, чтобы место было им на полу спать! — пояснил мне шепотом Коська. — А затем еще часть парт на кострах жгли, кулеш себе варили!

Преподаватель (звали его, как оказалось, Сергей Александрович), проверил посещаемость. Староста класса, невысокий кучерявый подросток, бойко отрапортовал: «в наличии двадцать семь душ учеников, один сказался больным, отсутствует по неизвестной причине трое», и начался урок геометрии.

Вполуха слушая объяснения учителя (тема была лёгкая и давно мне, конечно, знакомая) я с любопытством листал учебник. Судя по всему, в руки мои он попал уже сильно «БэУ», и был испещрен разными надписями прежних владельцев.

Все эти источники премудрости оказались сильно истрепанными руками предшествующих поколений, черпавших из них свои знания. Под зачеркнутыми фамилиями прежних владельцев на холщовых переплетах писались новые фамилии, которые, в свою очередь, давали место новейшим. На страницах красовались бессмертные изречения вроде: «Читаю книгу, а вижу фигу», на другой целый стих:

Сия книга тут лежит,

Никуда не убежит,

Кто возьмет ее без спросу,

Тот останется без носу, —

или, наконец: «Если ты хочешь узнать мою фамилию, см. стр. 45». На 45 странице оказалось: «см. стр. 118», а 118-я страница своим чередом отсылает любопытного на дальнейшие поиски, пока он не придёт к той же самой странице, откуда начал искать незнакомца. Попадались также обидные и насмешливые выражения по адресу учителя того предмета, кому был посвящен учебник.

Урок закончился, мы записали себе домашние задания, причем я, не рискуя взять перо, благоразумно воспользовался для этого карандашом.

Следующий урок — русской грамматики — проходил на втором этаже, и толпа гимназистов, толкаясь и пихая друг друга в спину, повалила к выходу и на лестницу.

Лестница, надо сказать, впечатлила меня больше всей остальной гимназии сразу: она оказалась чугунная! Натурально мощные, толстенные чугунные брусья в стиле «модерн» были покрыты воронеными чугунными же решетками, составлявшими ступени лестницы. Конечно, мне доводилось слышать про чугунные мосты, но я даже подумать не мог, что когда-то из чугуна отливали лестницы!

В следующем классе нас встретил темноволосый пожилой господин с красным мясистым лицом и нездоровой ноздреватой кожей. Староста доложил ему посещаемость. Преподаватель (его звали Аристархом Ивановичем) выслушал это, мотнул головой, буркнул: «Садитесь!» и сам влез на кафедру.

Поведение его показалось мне более чем странным. Прежде всего, он с треском развернул журнал, хлопнул по нему ладонью и, выпятив вперед нижнюю челюсть, сделал на класс страшные глаза. Потом он широко расставил локти на кафедре, подпер подбородок ладонями и, запустив ногти в рот, начал нараспев и сквозь зубы:

— Ну-с, орлы вы мои… ученички единотрудовые… Что вы знаете?

Тут Аристарх Иванович неожиданно качнулся вперед и икнул.

— Ничего вы не знаете. Р-р-ровно ничего. И з-знать ничего не будете. Вы дома, небось, только в бабки играли да голубей гоняли по крышам? И пре-кра-а-асно! Чуд-десно! И занимались бы этим делом до сих пор. Да и зачем вам грамоте-то знать? Не ваше дело-с. Учитесь не учитесь, а все равно неучами останетесь, потому… потому… (тут учитель опять покачнулся, на этот раз сильнее прежнего, но вновь справился с собою), потому что ваше призвание — чистить коровники!

Дальнейший монолог показал, что почтенный учитель полагал сыновей мастеровых как не получивших вовремя должного воспитания, решительно непригодными к обучению «далее букваря».

Поговорив в этом духе минут пять, Аристарх Иванович вдруг закрыл глаза и потерял равновесие. Локти его соскользнули с кафедры, голова беспомощно и грузно упала на раскрытый журнал, и в классе явственно раздался храп. Преподаватель был безнадежно пьян.

Разумеется, тут же начался ералаш: ученики галдели, рассказывая друг другу события прошедших нескольких дней, кидались бумажными шариками, пихали друг друга, кто-то на «камчатке» достал даже колоду карт, как вдруг преподаватель поднял голову и строгим тоном произнёс:

— Откройте ваши хрестоматии на тридцать шестой странице.

Все открыли книги с преувеличенным шумом. Аристарх Иванович указал кивком головы на мальчика, сидевшего на парте впереди нас с Коськой.

— Вот вы… господинчик… как вас? Да, да, вы самый… — прибавил он и замотал головой, видя, что тот нерешительно приподнимается, ища вокруг глазами, — тот, что с желтыми пуговицами и с бородавочкой… Как ваше заглавие? Что-с? Ничего не слышу. Да встаньте же, когда с вами говорят. Заглавие ваше как, я спрашиваю?

— Фамилию говори, — шепнул сзади Коська.

— Кривошеин!

— Так и запишем. Что у вас там изображено на тридцать шестой странице, милостивый мой государь, господин Кривошеин?

— «Чиж и голубь»!

— Возглашайте-с.

Кривошеин прочитал, и преподаватель потом долго и путанно объяснял нам отличие дактиля от анапеста.

Затем были уроки немецкого и французского, и, наконец, нам разрешили идти по домам. Я к тому времени здорово проголодался и рад был бы побыстрее свалить домой, но стоило мне оказаться на школьном дворе, как меня вновь окрикнул этот самый «Козлик». И снова, гад, с компанией таких же как он хлыщей.

— Ну что, быдло, идём за угол? — с мерзкой улыбочкой предложил он.

— Сам ты быдло. Что мне там делать — твою рожу обоссать? — грубо ответил я.

— Ах ты, хам! Курва! — взвизгнул Козлик и с размаху толкнул меня в грудь.

Терпеть далее я не стал, отскочил и тут же врезал ему локтём под дых. Козлик охнул и согнулся. Его дружки кинулись на меня, но тут же подоспели Гнатка и Костик. Завязалась короткая, яростная свалка. Кто-то вцепился мне в волосы, я отмахнулся, услышал треск рвущейся ткани — рукав новой рубахи! Злость придала мне сил: вывернувшись, я еще раз саданул Козлика, теперь уже в нос. Тот взвыл и отскочил, но быстро оправившись, обрушил на меня град ударов.

— А ну, прекратить! Немедленно! — раздался грозный голос Сергея Александровича, появившегося в дверях.

Драка моментально стихла. Мы стояли, тяжело дыша, растрепанные, злые. У Козлика текла из носа кровь, у меня был порван рукав.

— Зданович! Брежнев! Оба ко мне! Остальные — по местам!

Короче, отчитал он нас обоих, но разбираться, кто прав, кто виноват, не стал — время, видно, такое, что мальчишеские драки казались мелочью. Тем не менее, как я заметил, мальчики боялись и уважали учителей. Наблюдая это, я невольно про себя усмехнулся: «А ведь в моем будущем времени это почтение будут старательно вытравливать, растить инфантильных неучей, не способных и двух слов связать без мата и гугла… А может дело в том, что тут еще не запрещено лупить учеников указкой?»

Наконец, мы пошли-таки по домам.

— Ловко ты его, локтем-то! — восторженно сообщил Гнатик. — Научишь?

— Непременно. Слушай, — вполголоса спросил я у Коськи Грушевого, — что это за хмырь, и чего ему он нас надо?

— Ну ты фрукт! — сделал тот круглые глаза за стеклами своих очков. — Это ж Козлик, Казимир Зданович. Батька его какой-то начальник был в прокатном цеху. Давно мы с ними на ножах! Неуж забыл? Да, крепко тебя тогда копытом-то приложило!

И рассказал, что этот поляк, заносчивый и драчливый, давно точил на меня зуб, считая выскочкой из Нижней колонии, посмевшим учиться вместе с «панами» из Верхней. Моя новая одежда явно пришлась ему не по вкусу.

— И что, часто тут махач такой? — спросил я, уже зная, что мне скажут в ответ.

— Постоянно! И хорошо когда один на один, а то навалятся все на одного, и амба!

Ну что же, мир жесток, а дети Гражданской войны — не ангелочки из церковного хора.

— Надо тренироваться, приемы всякие изучать, — сказал я твердо, глядя вслед удаляющемуся Здановичу. — Надо быть сильными. Иначе сожрут…

— Будем учиться драться по-настоящему, — продолжил я. — Не просто махать кулаками. Захваты, броски…

Глаза у приятелей загорелись.

— Французский бокс? Или борцами стать, как Иван Поддубный? А кто научит?

— Ну… — неопределенно протянул я. — Будем пробовать. Я кое-что видел, читал…. Тут главное — силу нарастить, и тренировки регулярные делать. Каждый день после школы.

На том мы и расстались.

В задумчивости подходил я к нашему домику под вётлами. Нарастить силу — дело непростое. Я понимал, что в это голодное время набрать мышечную массу будет сложно, но и сидеть сложа руки было нельзя.

* бобрик — дешевая шерстяная ткань с начёсом.