Глава 12

На другой день, в воскресенье, занятий в школе не было. Над Каменским плыл колокольный звон, народ тянулся в церковь, мы с Гнаткой и Костиком гоняли мяч на пустыре. Мяч был тряпичный, туго набитый ветошью, подскакивал криво, но азарта это не убавляло. Пыль стояла столбом, солнце припекало майской, еще не злой жарой, а с завода доносился привычный металлический грохот, и тянуло дымком.

Играли азартно, но вчерашнее происшествие не выходило из головы. В перерыве, когда мы уселись прямо на пыльную траву отдышаться, Костик задумчиво проговорил:

— А все-таки крепко нам может достаться, Лёнька… Козлик этот — здоровенный чорт!

— Ничего, — буркнул я, вытирая пот со лба. — Отольются кошке мышкины слезки.

— Как же отольются? — вздохнул Гнатка, стряхивая пыль с единственных штанов. — Он старше, сильнее.… Хоть и трус, а со сворой своей — сила.

— Вот потому я и говорю — тренироваться надо, — повторил я вчерашнюю мысль. — Не просто так кулаками махать, а с умом. Есть такая… наука. Самооборона без оружия называется.

Мальчишки посмотрели на меня с недоумением.

— Кака така наука? — Гнатка поскреб в затылке. — Борьба, что ли? Драка — она и есть драка. Кто сильнее, тот и прав.

— Да не скажи! — не согласился Коська. — Сила — это хорошо. А когда драться умеешь — еще лучше! Вот, я в цирке видел: «французская борьба» называется. Там такие приемчики, что только успевай вражин штабелями складывать! Только вот кто бы научил-то нас…

Гнатик, которому, судя по всему, в жизни не довелось побывать в цирке, угрюмо надулся.

— Я кое-что знаю! — сказал я.

— И что, научишь? — сразу загорелся Игнат.

— Конечно! Пойдемте к Днепру, на песок. Там и покажу кое-что.

Мы оставили пыльный пустырь и пошли по знакомым улочкам Нижней колонии вниз, к реке.

Утренняя свежесть меж тем развеялась без следа, щедрое южное солнце жарило как не в себя, и жара стояла такая, что тополиный пух, щедро усеявший все дороги и пустыри, казалось, вот-вот вспыхнет сам собой. Воздух дрожал над раскаленными крышами Нижней колонии, и даже неугомонные воробьи притихли в тени редких акаций.

По пути я вспоминал подробности предыдущей жизни. Тогда, в родном городе, я два года ходил в секцию «Самбо-88». Руководил ей очень увлеченный единоборствами человек, бывший «афганец», десантник с обветренным, украшенным шрамами лицом.

«Самбо, пацаны, — это не просто драка, это система! — голос тренера гулко разносился под сводами спортзала. — САМооборона Без Оружия! Поняли? Тут все лучшее собрано: и от дзюдо японского, и от джиу-джитсу всякого, и от разной народной борьбы, и опыт разведчиков Великой Отечественной. Французы придумали когда-то свою борьбу англичане — бокс, ну а мы — самбо! Почему оно лучшее? А потому, что универсальное! Самбист — он и борец, и ударник в одном лице. Он не прет напролом, как бык, а грамотно использует силу противника против него же самого! Поняли? Главное — вывести из равновесия, использовать его же вес, его же движение. И защита! Самбо — это прежде всего защита. Не дать себя ударить, не дать себя схватить, не позволить провести бросок, выполнить захват… А потом уже — сам атакуешь: бросок, болевой, удержание… Самбист против любого выстоит — и против боксера, и против каратиста, и просто против хулигана здорового. Если смотрели по телевизору бокс, знаете: почти каждая схватка боксеров заканчивается „клинчем“, откуда их вытаскивает рефери. А для самбиста в этот момент все только начинается!»

Пока я вспоминал прошлое, мы миновали последние глинобитные малороссийские хаты, заросли камыша и лозы, и вышли на берег. Днепр разливался здесь широко, вода несла свои желтоватые воды мимо пологих песчаных отмелей. Пахло рекой, тиной и далеким дымом пароходных труб. Воздух был чище, чем в городе, и дышалось легче.

Мы нашли ровную песчаную площадку недалеко от воды. Песок был мягкий, еще влажный после недавнего разлива, а раскидистый ясень бросал на него тень. Идеально!

— Вот здесь хорошо, — решил я. — Падать не больно будет.

Ребята с серьезными лицами приготовились внимать моей премудрости.

— Значит так, — я тряхнул головой, возвращаясь в реальность 1919 года, на берег Днепра. — Сначала — стойка. Ноги чуть согнуты, вес распределен, руки перед собой, но не в кулаки сжаты, а ладони раскрыты — так и схватить можно, и от удара защититься. Вот так, смотрите.

Я показал основную стойку. Гнатка и Костик неуклюже ее повторили.

— Ладно, пойдёт для начала. Теперь — движение. Не на прямых ногах, а пружинить, как кошка. И не стоять на месте, двигаться. Использовать силу врага. Если он толкает — не упираться, а поддаться и уйти в сторону, вывести его из равновесия. Вот, Гнатка, толкни меня.

Гнатка, пожав плечами, несильно толкнул меня в грудь. Я сделал шаг назад и чуть в сторону, одновременно разворачиваясь и захватывая его руку. Игнат по инерции пролетел мимо, потеряв равновесие.

— Видали? — спросил я, отпуская его руку. — Я его силу использовал. А теперь попробуем бросок через бедро. Самый простой. Костик, иди сюда.

Я объяснил захват за пояс и рукав, показал, как правильно подвернуться, подставить бедро и, используя вес Костика, перебросить его через себя на песок. Получилось коряво, не так чисто, как на мате, да и тело мое, молодое и крепкое, лишено было нужной мышечной памяти, но Костик все же шлепнулся на песок, удивленно хлопая глазами.

— Ого! — только и вымолвил он, поднимаясь и отряхиваясь.

— Главное — вовремя подвернуться и свой центр тяжести как бы под его центр подвести, — пытался я объяснить словами тренера. — И не силой тащить, а использовать его движение. Если он на тебя идет — ты его через себя перекидываешь…

Мы провозились на песке до самого вечера. Я показал им еще пару простых приемов: переднюю подсечку, как уходить от захватов. Мальчишки вошли во вкус. Особенно Гнатка — в нем чувствовалась природная хватка и злость.

— Да тут и впрямь наука! Не просто мордобой, — задумчиво произнёс он, когда я в десятый раз кинул его в песок. — Ты что раньше-то молчал, что умеешь так?

— Да я и не умел! Меня матрос Полевой научил, в благодарность за разведку! — неуклюже соврал я. — Только, он сказал, надо каждый день тренироваться, хотя бы по часу. Иначе толку не будет!

С завода донесся протяжный гудок — конец смены. Солнце уже клонилось к верхушкам тополей, что росли вдоль берега, когда на тропинке, ведущей от Нижней колонии, показались девчонки. Шли гурьбой, человек пять-шесть, в ситцевых лёгких платьицах, переговариваясь и посмеиваясь. Среди них была и Лида, та самая соседка, что разрешила набирать воду из своего колодца, Она шла последней: стройная, тоненькая, с тяжелой, перекинутой через плечо русой косой.

Увидев нас, барахтающихся на песке, девчата остановились.

— Тю! Гляньте-ка, борцы! — звонко крикнула одна, рыженькая, с веснушками по всему лицу. — Они тут драться что ли, учатся!

— Хулиганы, — поддакнула другая, постарше, — только бы кулаками махать.

Мы замерли, чувствуя себя неловко под их взглядами. Пыльные, потные, с растрепанными волосами. Костик покраснел и принялся старательно отряхивать штаны, хотя песка на них меньше не стало. Гнатка насупился, глядя исподлобья.

— Вам-то что? — буркнул он. — Идите куда шли.

— А мы и идем, — не осталась в долгу рыженькая. — На речку идем, а тут вы… любимое наше место заняли. Драчуны!

Они прошли мимо, хихикая и перешептываясь. Только Лида, проходя последней, чуть замедлила шаг и бросила на меня быстрый, любопытный взгляд. Потом отвернулась и догнала подруг. Их голоса еще некоторое время доносились с берега, где они уселись у самой воды, но потом стихли.

— Видали? — мрачно сказал Гнатка, когда девчонки скрылись за прибрежными кустами лозы. — Драчунами нас кличут.

— Пускай, — пожал я плечами, хотя взгляд Лиды слегка смутил меня. — Зато когда на нас какая-нито кодла полезет, посмотрим, кто кого. Только вот… одной борьбой, пожалуй, не обойтись. Особенно если их много.

Я сел на песок, подтянув колени к груди.

— Есть и другие способы. Чтобы наверняка.

— Какие еще способы? — насторожился Костик. Он был парень мирный, хоть и старался не отставать от нас с Гнаткой.

— Ну… разные штуки можно использовать, — сказал я, понизив голос. — Например, свинчатку. Знаете, что это?

Мальчишки переглянулись.

— Это… грузик такой? В кулак зажимать? — неуверенно предположил Гнатка.

— Точно. Кусок свинца, по руке отлитый. Удар будет — как молотком! Или кастет. Тоже вещь: надевается на пальцы, металлическая такая штука.

— Ленька, ты чего? — Костик даже отсел немного. — Таким же убить можно! Да и не по-честному это. У нас на улице даже если дерутся, ремень с железной пряжкой снимают. Так заведено!

— Закон улицы… — усмехнулся я, вспоминая совсем другие законы и совсем другие драки, где никакие «понятия» не действовали. — Когда тебя толпой бьют, про законы быстро забываешь. Тут уж как в той поговорке: против лома нет приема, окромя другого лома. Если их много, то как — по правилам или нет? А если ты, например, двенадцати лет, а на тебя какой-нибудь бычара пятнадцатилетний залупился — это честно? А когда ты со свинчаткой или кастетом — у тебя завсегда шанс есть. А без них — застукают, да и вся недолга. И никто не спросит, по-честному тебя били или нет. Поняли? Мы же не нападать первыми собираемся, а защититься — тут все средства хороши.

Гнатка молчал, обдумывая. В глазах его блеснул знакомый злой огонек. Видно было, что мысль о верном способе одолеть злыдней-недругов, которые найдутся у любого мальчишки, явно запала ему в душу.

— И где ж его взять, свинец этот? — наконец спросил он.

— А поискать, — ответил я. — После григорьевцев наверняка по стенам полно пуль застряло. Они ж палили без разбору. Свинец мягкий, его выковырять можно!

Идея показалась заманчивой. Забыв про усталость и борьбу, мы поднялись и пошли обратно в поселок, к тем улицам Нижней колонии, дошли до станции, где недавно еще шли самые жаркие перестрелки. Солнце уже садилось за Днепр, окрашивая небо в нежные, персиковые и лиловые тона. Дым из заводских труб казался теперь не черным, а фиолетовым, лениво ползущим в розовеющее небо.

Мы бродили вдоль глинобитных и кирпичных стен, внимательно всматриваясь. И точно — то тут, то там виднелись свежие отметины: характерные выщерблины в штукатурке, дырки в деревянных рамах, стволах деревьев, поленницах, а иногда, если приглядеться, в глубине такой дырки тускло поблескивал серый металл.

— Вот она! — первым закричал Гнатка, тыча пальцем в стену сарая.

Не откладывая в долгий ящик, он тут же достал из кармана старый перочинный ножик, которым всегда хвастался, и принялся ковырять вокруг свинцовой отметины. Штукатурка крошилась, но пуля сидела глубоко. Пришлось потрудиться, расширяя отверстие. Наконец, расплющенный кусочек свинца упал Гнатке на ладонь. Он был тяжелым, неправильной формы.

Вскоре и мы с Костиком нашли свои трофеи. Работа была нелегкой — пули глубоко вошли в стены, деформировались от удара. Но азарт поиска и предвкушение обладания грозным оружием подстегивали нас. К тому времени, как сумерки окончательно сгустились над Каменским, у нас набралась целая горсть свинцовых осколков и расплющенных пуль.

Мы вернулись на берег Днепра. Река потемнела, лишь на середине дрожала серебристая дорожка от взошедшей луны. Стало прохладнее, запахло сыростью и ночной свежестью. Гнатка быстро развел небольшой костерок из сухих веток, что валялись на песке. Огонь весело затрещал, выбрасывая искры в темноту.

— Консервную банку бы, — сказал я. — Или хоть жестянку какую.

Костик сбегал к ближайшим зарослям, где часто сваливали мусор, и вскоре вернулся с мятой, ржавой консервной банкой — после интервентов таких осталось немало.

Мы сложили наши свинцовые находки в банку и поставили ее на угли. Пришлось подождать. Сначала свинец не поддавался, только темнел и дымил слегка. Но потом, когда костер разгорелся жарче, металл в банке начал плавиться, превращаясь в блестящую, подвижную, похожую на ртуть лужицу.

— Готово! — прошептал Гнатка, когда весь свинец расплавился.

Теперь предстояло самое ответственное. Мы заранее приготовили формочки — просто вырыли в плотном влажном песке небольшие продолговатые ямки, по размеру кулака. Игнат, обмотав руку старой тряпицей, осторожно снял раскаленную банку с углей. Я придерживал ее палкой.

— Лей! — скомандовал я.

Тонкая серебристая струйка расплавленного свинца полилась в первую ямку. Металл зашипел, соприкасаясь с влажным песком, пошел парок. Мы затаили дыхание. Потом наполнили вторую ямку, третью. На все три свинчатки нашего запаса хватило впритык.

Мы сидели у догорающего костра, глядя, как остывает в песчаных формах наш грозный секрет. Луна поднялась выше, освещая реку и пустынный берег. Где-то далеко на станции простучал колесами запоздалый эшелон. Пахло дымом, рекой и еще чем-то неуловимым — может быть, остывающим свинцом, а может, просто тревогой и неопределенностью нашего времени.

— Тяжелые будут, — удовлетворенно сказал Гнатка, осторожно потрогав палочкой поверхность застывающего металла в одной из ямок.

— То, что надо, — кивнул я.

Впереди была ночь, а за ней — новый день, в котором эти неказистые куски свинца могли стать последним доводом в споре, где слова уже не имели силы. И глядя на мерцающие угли костра, я думал о том, как быстро жестокая реальность Гражданской войны заставляет даже мальчишек браться за оружие, пусть и такое, самодельное. От той, другой жизни, где были секции самбо и правила честного боя, меня отделяла чудовищная пропасть времени, и не менее ужасающая необходимость выживать здесь и сейчас.

Наплевав на все правила.

На следующий день после уроков, мы с Гнаткой и Костиком сидели на старых шпалах возле депо, обсуждая наши вчерашние свинцовые трофеи, которые теперь, завернутые в тряпицы, оттягивали карманы.

— Главное, чтоб не заметил никто, — шептал Костик, опасливо косясь по сторонам. — Мать увидит — убьет.

— А ты не показывай, — буркнул Гнатка, деловито похлопывая себя по карману штанов. — Это наш секрет. Против разных там Козликов!

Не успел он договорить, как из-за угла сарая вывернулась новая фигура. Парень был года на два старше меня, может, пятнадцати лет, высокий, светловолосый, с нагловатым, чуть скуластым лицом. Одет он был почище нашего — в гимнастерку без погон, но добротную, и штаны, заправленные в видавшие виды, но крепкие сапоги. С ним шли еще пара человек. Подросток остановился перед нами, заложив руки за спину, и оглядел нас сверху вниз с ленивым презрением.

— А это что за собрание? Большевики местные? — Голос у него был с заметным украинским говорком, певучим, но неприятным.

Мы молчали. Я сразу понял — этот не из наших, не из заводских. Слишком уверенный, слишком чужой.

— А вы кто такие будете? — спросил Гнатик, и я понял, что ребята эти не местные.

— Господари Украини и этого миста! — буркнул из-за плеча высокого парня другой, тощий тип в вышиванке и папахе со шлыком.

— Я — сын сотника пана Петлюры. Слыхали про таких? — процедил долговязый тип. — Мы скоро тут порядок наведем. А вы чьи будете? Краснопузые, чи шо?

И ткнул пальцем в меня.

— Ты, чернявый. Чего молчишь, жидёнок?

Вот тут меня просто проняло. Похоже, эта мразь никогда не меняется, просто раньше им нравилось гнобить евреев, а в мое время они перешли на русских. Наслушался я про таких во время командировок на фронт! Конечно, я видел, что парень этот гораздо крепче меня и явно не собирается отступать. Но холодная ярость требовала выхода… Хоть какого-нибудь выхода.

— Краснопузые половину ваших уже в расход пустили, а скоро и до тебя с батькою доберутся! — придав голосу максимальную степень презрения, сообщил я, вставая с завалинки.

В тёмных глазах долговязого промелькнуло несказанное удивление.

— Ты шо, сдурев, али жить надоило?

— Мочи его, Степан! — подначил один из его «свиты».

И он ударил — не сильно, скорее толкнул кулаком в грудь, чтобы унизить. Но я был готов. Не став упираться, я сделал именно то, чему учил ребят вчера: поддался толчку, шагнул назад и чуть в сторону, разворачиваясь, и одновременно поймал его вытянутую руку за запястье. Степан, не ожидавший такого, по инерции пролетел мимо, теряя равновесие.

Но мой противник оказался и силен, и ловок. Устояв на ногах, он развернулся, и лицо его исказилось от бешенства.

— Ах ты ж, гнида!

И тут у нас началась настоящая драка. Он был выше, тяжелее, и бил по-настоящему. Пара ударов пришлась мне по плечу и в бок, сбив дыхание. Я отскочил, чувствуя, как гудит голова. Гнатка попытался было сунуться на помощь, но Степан отшвырнул его так, что тот отлетел к стене сарая.

— Не лезь! — рявкнул он. — Один на одину мы!

И он снова кинулся на меня. Я увернулся от одного удара, от другого, пытаясь вспомнить еще что-нибудь из той, прошлой жизни. Противник пер напролом, рассчитывая на силу. Я увидел его ногу, делающую широкий шаг, и инстинктивно подставил свою ступню ему под голень — передняя подсечка!

Получилось коряво, не так, как на тренировке, но петлюровский выкормыш споткнулся. Он не упал, но на мгновение потерял равновесие, и этого мгновения мне хватило. Я рванулся вперед, обхватил его за пояс и, подвернувшись так, как показывал вчера Костику, попытался бросить через бедро.

В чистом виде прием не получился; но сам факт неожиданного броска, когда мой противник ожидал простого, как мычание, обмена ударами, сбил того с толку. Мы оба рухнули на пыльную землю, причём я оказался сверху. Не раздумывая, я навалился на его руку, вывернул в неестественное положение, и надавил на локоть всем своим весом — болевой прием на локтевой сустав!

Степан взвыл от боли и неожиданности. Он задергался, пытаясь освободиться, но я держал крепко, вложив в этот захват всю свою мальчишескую силу и отчаяние.

— Пусти, гад! Сломаешь! — прохрипел он.

Я держал еще секунду, чувствуя, как бешено колотится сердце, а потом разжал руки и отскочил в сторону. Поднялся на ноги, тяжело дыша. Одежда была в пыли, рубаха снова порвана на плече, бок болел от удара.

Петлюровский выкормыш медленно поднялся, держась за локоть. Лицо его было бледным, нагловатая ухмылка исчезла. Он смотрел на меня с непонятной смесью злости и… удивления.

Гнатка и Костик, оправившись от первого шока, подошли и встали рядом со мной. Гнатка сжимал в кулаке свинчатку, Коська выразительно сжал кулак в кармане саржевых штанов.

Степан помолчал, глядя на нас, потом поднялся и сплюнул в пыль.

— Ладно… гимназист. Сегодня твоя взяла. Ходи теперь да оглядывайси.

Он повернулся и, не глядя на друзей и оглядываясь, пошел прочь, на ходу разминая локоть и стараясь сохранять гордую осанку.

Мы проводили его взглядами.

— Ну ты даешь, Ленька! — восхищенно выдохнул Гнатка, бросая камень. — Как ты его! Здоровый, зараза, на голову тебя выше, а ты его на землю кинул!

— Все равно он тебя побил, — заметил практичный Костик, осматривая мою порванную рубаху и ссадину на скуле.

— Побил, — согласился я, ощупывая ноющий бок. Разница в весе и возрасте давала о себе знать. Техника — это хорошо, но и силу никто не отменял. — Но и ему досталось. Испугался он, когда я ему руку заломил.

— Надо было не отпускать! — горячился Гнатка. — Дожать гада!

— Не надо, — покачал я головой. — Небось, теперь не сунутся.

— Слушай, Лёнь, так давай с Козликом разберемся. По-честному: забьем ему стрелку. И вы там один на один…

— Стрелку? — переспросил Костик. — Это как?

— Ну, договориться, чтобы сойтись в условленном месте, — пояснил Гнатка. — Без кодлы своей чтобы он был. И ты один. Чтобы все по-честному. А чтобы никто не соврал потом, свидетеля позвать надо. Нейтрального.

— А кого звать? — спросил я. Идея показалась мне не такой уж плохой. Лучше решить дело раз и навсегда, чем ждать нападения из-за угла.

— А Митьку! — оживился Гнатка. — Митьку Баглая. Знаешь такого?

Я покачал головой.

— Он из «Волчьей пасти», — пояснил Костик. — Его дед, говорят, у самого батьки Махно в отряде сейчас, пулеметчиком на тачанке. Сам Митька парень молчаливый, но крепкий. И ни с кем особо не водится — ни с поляками, ни с кем. Его все побаиваются немного, но уважают. Слово его — закон. Если он скажет, что было по-честному, — значит, так и было.

Потомок махновца в качестве третейского судьи в разборке между сыном рабочего-металлурга и сыном польского мастера… Да уж, Каменское — удивительное место.

— А он согласится? — усомнился я.

— А мы поговорим, — уверенно сказал Гнатка. — Объясним, что, мол, «дело чести». Он такое понимает. Завтра после уроков сходим к нему. А потом — к Козлику. Что скажешь, Ленька? Согласен?

Я посмотрел на свои сбитые костяшки пальцев, вспомнил порванную рубаху, наглую рожу этого Степана, презрительную физиономию Козлика. И кивнул. Ничего не поделаешь, надо «поставить себя» на достойное место.

— Согласен. Пора накостылять ему. По-честному так по-честному.