Глава 14

Солнце палило так, словно решило выжечь все живое на пыльных улицах Каменского, превратив их в сплошную раскаленную сковороду. Воздух дрожал над крышами, и даже воробьи попрятались в редких тенях. Мы с Костиком Грушевым, Оськой и Волькой, битый час ждали Гнатку Новикова. Ждали на нашем обычном месте — пустыре за Нижней колонией, пропахшем пылью, полынью и чем-то неуловимо речным от близкого Днепра.

Здесь, среди колючего бурьяна и обломков кирпича, под присмотром ржавых остовов каких-то неведомых ориентиров, мы обычно устраивали наши «тренировки». Боролись до седьмого пота, а потом удили рыбу, метали плоские камни — «блинчики» — по зеркально-гладкой поверхности реки, карабкались, кто выше, по громадным дубам и вётлам, играли в расшибалочку или просто бакланили. Но Гнатка снова не пришел. Не было его вчера, не появился он и сегодня.

— Пошли к нему, что ли? — предложил наконец Костик, отирая взмокший лоб рукавом рубахи. Глаза его, обычно веселые, были встревожены. — Может, стряслось чего?

— Пошли, — согласился я, поднимаясь с теплой земли.

Дом Новиковых ютился на самом окраине, почти у заводских задворок, где воздух гуще пах шлаком и гарью. Маленький, вросший в землю домишко с подслеповатыми, мутными от пыли окошками. Калитка была приоткрыта, и оттуда, из глубины двора, сквозь глухой стук донесся тоненький, надсадный плач младшего Гнаткиного брата и усталый, укоризненный голос пытавшейся его утешить матери. Мы опасливо заглянули во двор.

Игнат ожесточенно колол дрова. Неуклюжий колун взлетал вверх и с треском вгрызался в очередное полено. Щепки разлетались во все стороны, как гранатные осколки. Лицо у него было хмурое, отчуждённое. Зная Гнатку не первый день, я понял, что он сильно не в духе. Рядом, на завалинке, сидела его мать — исхудавшая, бледная женщина с глубокими темными тенями под глазами. Она механическая качала на руках плачущего малыша, младшая сестренка, совсем кроха в выцветшем платьице, молча ковыряла прутиком пыль у ее ног.

— Гнатка! — негромко позвал Костик. — Ты… чего не пришел?

Игнат вздрогнул, словно его ударили, и медленно обернулся, окинув нас колючим как чертополох взглядом.

— Не видишь — дрова колю. А вы тут чего потеряли? — буркнул он, с силой вонзая колун в очередную чурку.

Коська нахмурился. Этот враждебный тон и меня-то резанул по сердцу, а что сказать про хлопца, с которым Игнат дружил с самого детства?

— Мы тебя ждали… Тренироваться хотели, — я начал говорить, как можно спокойнее, но Гнатка меня перебил.

— Тренироваться? — он криво усмехнулся, зубы сверкнули на загорелом лице. Усмешка выглядела злой и несчастной. — Ну так идите, играйтесь себе. А мне некогда. Не видишь, что ли?

Он дернул подбородком в сторону матери, плачущего брата, кучи неколотых дров.

— А отец-то твой где? Все там же? — спросил прямолинейный Костик, не подумав.

— Где… — Гнатка сплюнул сквозь зубы. — На позициях! Землю роет вашим хваленым красным! Загребли под метелку… А ваши-то папаши дома сидят, в тепле! Твой, Костик, на заводе, мастер! И твой, Ленька, — он впился в меня взглядом, — тоже теперь при заводе, под бронью! Чистенькие! Ловко устроились!

В его голосе звенела такая горькая, неприкрытая обида, что мы разом смолкли, потупившись. Я чувствовал, как щеки заливает краска стыда. Да, мой отец теперь был на заводе, мне удалось вернуть его, и все благодаря моим взрослым мозгам и постзнанию из будущего. Но как объяснить это Гнатке? Для него все было просто и жестоко: его отец, простой рабочий, отправлен на фронт, под шашки и пули, а наши, такие же работяги, объявлены «ценными специалистами», и остались на заводе.

Несправедливо. Страшно несправедливо.

— Гнат, ну мы же друзья… — начал я, но тот перебил меня:

— «Друзья»? — резко переспросил он, саркастически поднимая брови. — Шли бы вы отсюда, «друзья»! Не до вас мне сейчас! Идите!

Он снова схватился за топор и с каким-то отчаянным ожесточением обрушил его на неподатливое полено. Мать его тихо всхлипнула, утирая глаза концом платка. Мы постояли еще мгновение в гнетущем, неловком молчании, чувствуя себя без вины виноватыми.

— Ладно, пойдём, Лёнька! — тихо произнёс Коська, и мы не говоря ни слова, побрели в центр, к проспекту.

Вдруг, на повороте, мы едва не налетели на Митьку Баглая. Вид у него был — врагу не пожелаешь: ворот рубахи разодран в клочья, на скуле багровел свежий кровоподтек, из носа шла кровь. Он смачно сплюнул прямо нам под ноги и мрачно зыркнул исподлобья своими светлыми волчьими глазами.

— Митька, ты чего? Кто тебя так отделал? — не удержался я.

— Отвали, — прохрипел он, даже не замедлив шаг, и прошел мимо, едва не сбив меня с ног. Внук старого махновца, признанный всеми улицами силач, он всегда был сам по себе. Но таким униженным и побитым я его еще не видел.

Не успели мы и десятка шагов пройти, как из-за угла, насвистывая какой-то бравурный марш, вывернул долговязый хохол Степан. Сын петлюровского офицера выглядел вполне себе довольным жизнью.

— А, хлопцы! — весело окликнул он нас, слегка растягивая слова и переходя на украинский говор, который у него всегда появлялся в моменты возбуждения. — Бачили этого обшарпанца Баглая? Ото видок!

— Видели, — сказал Костик. — Что с ним подключилось-то?

— Та его комиссары трошки потормошили, — охотно объяснил Степан, и в глазах его мелькнула злорадная искра. — Причепились на улице. Кажуть: «Ты хлопец здоровый лоб, на вид все восемнадцать, а ну гайда до нас, в Червону Армию!» Гарный рекрут!

— А он что?

— А шо вин? — презрительно хмыкнул Степан. — Уперся, як тот бугай на ярмарке. Слово за слово, матюками их… Ну и полез в драку. Дурень! Як би не учитель нашего гимназического, Петро Семенович, що мимо шов, не знаю, чем би и скончилось. Учитель вступился, казав: «Та який из него червоноармеец, панове, вин ще школу не закинчив!» От вони и отстали. Але ж пику начистили йому файно, по-нашему!

Степан рассказывал это с нескрываемым удовольствием, как будто смешной анекдот. Меня же его рассказ неприятно задел. Вот она, гражданская война, в своей неприглядной красе: одни насильно гребут в армию, другие злорадствуют этой чужой беде, третьи, как Гнатка, страдают от несправедливости. А мы, пацаны, мечемся между ними, пытаясь понять, где правда, где ложь, и что вообще происходит.

— А ты сам-то что думаешь, Степан? — спросил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза. Мое послезнание кричало, что вся эта круговерть — красные, белые, Петлюра, Махно — еще не раз перекроит карту этого несчастного края, прежде чем всё успокоиться. — Вот уйдут красные отсюда, что дальше?

Степан на миг задумался, потом пожал плечами с равнодушным видом. В его тёмных глазах блеснул знакомый огонек превосходства.

— А шо? Та пускай катятся к бису! У батьки Петлюры свои планы имеются. У Деникина — свои. Може, ще й договорятся, что тут панувать будет. У нас таких контр и грабежей, как у этих большевиков, немае. Порядку больше буде, ось побачите. Може, и наш край батько Петлюра под свою руку забере, как Бог даст.

Он говорил это легко и уверенно, с той беззаботностью, с какой рассуждают о давно решенных и понятных вещах. Я смотрел на него и думал о том, до чего же все запутано и страшно. Вот он, Степан, потомок тех, кто эту землю считает своей по праву крови и традициям. Вот Митька, внук бунтаря-анархиста, для которого любая власть — нестерпимое насилие и ярмо. Вот Гнатка, сын рабочего, чей отец сейчас проливает кровь за красных, а сам Игнат уже готов их ненавидеть. А вот я, Ленька Брежнев, с чужой памятью и чужим знанием в голове, видевший впереди гибель и Петлюры, и Деникина, и Махно, но пока абсолютно бессильный что-либо в этом хаосе изменить.

Мы попрощались со Степаном и медленно побрели дальше, в сторону Верхней колонии. Солнце уже склонилось к Днепру, окрашивая небо над частоколом заводских труб в тревожные багровые тона. Похоже, всё Каменское, где все друг друга знали, раскололось на непримиримые, враждебные лагеря, и мы, четверо мальчишек, потерянно бродили среди его дымящихся обломков, тщетно пытаясь нащупать тропинку в пугающее, неизвестное будущее.

* * *

Дня через два, не больше, по Каменскому поползли тревожные слухи. Сначала шепотком, по углам, потом все громче, на базе, в колонке с водой. Как засохли листья под ветром, разносилась новость: Деникин взял Екатеринослав. Красные двери. Город пал.

Поначалу не верилось. Екатеринослав — это же рядом совсем, всего тридцать пять верст по «железке»! Губернский центр, большой город. Уж его-то большевики должны были защищать изо всех сил!

Но слухи стали все настойчивее, обрастая подробностями. В Каменском появились беженцы, рассказывавшие, будто сам Деникин послал самого дерзкого и лютого командира, казачьего генерала Шкуро с его донцами, зачищать окрестные земли, возвращая в них, так сказать, законную власть. А донские казаки — это вам не григорьевцы-голодранцы. Это сила, жестокая и беспощадная. Многие, ох многие вспоминали казачьи ногайки — еще с первой революции гуляли они по рабочим спинам…

Атмосфера в Каменском, и без того напряженная после недавних событий, стала совсем гнетущей. Люди ходили хмурые, старались меньше говорить на улицах. Даже мальчишки притихли. Неизвестность пугала больше всего. Придут белые? Не придут? А если придут, что будет?

И вот на фоне этого случилось маленькое происшествие, которое лично для меня коснулось больше, чем падение Екатеринослава. На пустыре, где мы обычно гоняли тряпичный мяч, снова появился Гнатка Новиков.

Он подошел к нам, когда мы с Костиком и Волькой вяло перепасовывались, не находя в себе прежнего азарта. Был он по-прежнему хмур, осунулся, под глазами залегли тени, но уже без той злой колючести, которая так резанула нас в прошлый раз. Молча стал в круг, подставил ногу под летящий мяч.

— Гнат, ты как? — осторожно спросил я после паузы. — Мать, сестра?

— Ничего, — буркнул он, не глядя на меня. — Отец вернулся.

— Вернулся⁈ — мы все разом обернулись к нему. — Живой?

— Живой, — внезапно в голосе приятеля зазвучало что-то похожее на облегчение, смешанное с горечью. — Раненый. В плечо. Зато живой!

Он помолчал, пиная мяч носком босой ноги. Потом поднял голову, и мы увидели в его глазах отражение ужаса, который, судя по всему, пережил его отец.

— Рассказал много всякого… Белые прут страшно. Навалились под Екатеринославом — наши и оглянуться не успели. Полк наш рабочий, каменский, в первом же бою почти весь порубали. Как есть, в первую очередь же… Говорит, людей убито — страсть сколько! Наши отступали беспорядочно. Отца контузило взрывом, и осколком плечо зацепило. Его все бросили, еле сам уковылял!

Гнатка снова замолчал, мрачно сплюнул на землю.

— Госпиталь в городе битком забит, раненых некуда класть. Вот его домой и отправили, лечиться. А чем лечить-то? Лекарств никаких нет. Мать только йодом рану мажет, да тряпки чистые меняет. Хорошо хоть, кость цела, вроде бы!

Мы слушали, и наша возня с мячом казалась теперь глупой и неуместной. Война, которая только что дыхнула на нас градом слухов, внезапно предстала в россыпи страшных деталей: разбитый полк, горы трупов, переполненный госпиталь, раненый отец друга, которого нечем лечить, кроме йода.

И тут меня пронзила холодная и острая, как нож мысль. Неужели деникинцы возьмут Каменское? Достоверно я этого не знал. Историю я в школе изучал «постольку-поскольку», и для меня она была картой с крупными городами и стрелками главных ударов, а наша пыльная улица на этой карте была неразличимой точкой. Вроде бы Деникин идёт на Москву, и брать наш маленький городок ему не по пути… Но, с другой стороны, недавно пришли сведения, что белые взяли Херсон — а это уже совсем в стороне от Первопрестольной и Белокаменной! Выходит, Деникин не брезгует просто расширять свою территорию; а значит, и Каменское с его крупным заводом может стать его целью!

Но одно я знал точно: если белые войдут в Каменское, мне несдобровать. Я ведь уже успел «засветиться»: помог тому матросу, Полевому, получил награду от коменданта Костенко, засветился перед председателем ревкома Арсеничевым… Они меня знают, как мальчишку, что помог красный с разведкой, чей отец взялся бронировать платформу для своего бронепоезда. Тот отрезок габардина, которым меня премировали? Он лежит дома, в сундуке, как опасная улика. В глазах белых я — пособник большевиков. Пусть и мелкий, неполных тринадцати лет, но пособник. А в Гражданскую войну возраст не особенно разбирают: запросто могут расстрелять, особенно такие, как эти шкуровцы.

А отец? Тут дела еще хуже! Рабочий, возглавлявший бригаду, строившую бронеплатформы для красного бронепоезда «Советская Россия»! Это уже не просто пособничество, это прямое участие в укреплении военной мощи врага. Тут уж точно по голове не погладят. Могут и к стенке поставить без долгих разговоров.

Что делать? Бежать? Куда? С детьми, маленькими Верой и Яшкой? Спрятаться? Где? В Каменском все друг друга знают. Надолго спрятаться не получится точно. Уходить в подполье? Как? Я еще слишком мал и неопытен для этого.

Мысли метались в голове, как канарейки в клетке, страх подкатывал к горлу липким комом. Нужно было что-то решить, причём быстро и безошибочно. И главная сила, которая сейчас могла бы помочь, — это самая власть, которая и подсуропила нам все эти проблемы.

Красные. Ревком.

Нужно идти туда. Прямо сейчас. Плевать, что я всего лишь мальчишка. Отец на заводе, мать с детьми дома. Я должен договориться об эвакуации для всей нашей семьи, если, конечно, красные сами еще не пакуют чемоданы.

Я отпасовал мяч Костику.

— Мне идти надо. По делам.

— Куда? — удивился он.

— В ревком, — коротко бросил я и, не ожидая расспросов, быстро зашагал прочь с пустыря.

Сердце колотилось где-то в горле. Я шел по знакомым улицам, мимо домов, где еще недавно кипела хоть и тревожная, но все же мирская жизнь, и видела все чужие глаза. Вот дом бакалейщика, разгромленный григорьевцами, зияющие пустотой окна. Вот тот угол, где мы столкнулись с избитым Митькой Баглаем. А вот и здание бывшей городской Управы — двухэтажное, из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой. Теперь над входом висел кумачовый флаг, а на крыльце стоял часовой с винтовкой — здесь размещался уездный Революционный комитет.

Увы, но внутрь я опять не попал. Часовой на крыльце, молодой парень в буденовке, насупленный и злой, просто отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.

— Не положено, хлопчик, — буркнул он, переминаясь с ноги на ногу и крепче сжимая винтовку. — Тут не приемная. Иди до хаты.

Сколько я ни пытался объяснить, что у меня дело срочное, важное, к самому товарищу Арсеничеву или Костенко, он только мотал головой.

— Сказано — не положено!

Я отошел в сторону, к пыльному окну первого этажа, и прижался лбом к теплому стеклу. Внутри царила суета. Люди в полувоенной форме и штатском быстро ходили из комнаты в комнату, лица у всех были озабоченные, движения резкие. В одном из кабинетов, который, кажется, занимал сам Арсеничев, я увидел страшную примету грозного будущего: двое совслужащих деловито бросали бумаги в железную печку-буржуйку. Документы! Они жгли документы!

Сердце ухнуло куда-то вниз. Значит, дела совсем плохи. Значит, бегство — не паническая выдумка, а реальная перспектива ближайших часов или дней.

Отойдя от окна, я присел на корточки у забора напротив, решив подождать. Может, кто-то выйдет, кого я знаю. Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать, нещадно дымя и чихая, к крыльцу подкатил запылённый раритетный автомобиль с открытым верхом, нетерпеливо посигналил.

Не надо было быть профессором логики, чтобы понять — автомобиль подан для какого-то очень ответственного товарища. Смекнув этот неоспоримый факт, я тотчас же бросился к машине.

— Ты чего лезешь, малец? — строго спросил шофёр в натянутых на лоб очках-консервах. Вокруг глаз на загорелой коже лица странно выделялись белые круги от очков.

— Та я…подывитися тольки, — невольно переходя на просторечный говор, отвечал я, соображая, как бы половчей заговорит этому типу зубы.

— Дяденько, а чиво ваш мотор так пыхтит?

— Чиво-чиво. Ничиво. Бензина нет, на денатурате езжу! — недружелюбно ответил шофёр. — Пшёл вон отсюда, шалопай!

Но в это время хлопнула тяжелая дверь.

Предчувствия меня не обманули. Из ревкома, туго перетянутый ремнями, почти бегом выскочил комендант Костенко. Лицо его было мрачнее тучи: он явно куда-то спешил.

Это был мой шанс. Я сорвался с места и кинулся к машине, едва не попав под колеса.

— Товарищ комендант! Товарищ Костенко!

Он обернулся, недовольно хмурясь.

— Ты чего тут? Ну?

— Помогите, товарищ Костенко! — выпалил я, задыхаясь от волнения и быстрого бега. — Семью… семью эвакуировать надо! Говорят, Деникин Екатеринослав взял! Шкуро идет! Нас же… Отец ведь платформы бронировал! Что будет, если белые придут?

Костенко слушал рассеянно, одной ногой уже стоя на подножке автомобиля.

— Эвакуировать? — он усмехнулся без тени веселья. — Вся губерния на ушах стоит, а ты про семью… Думаешь, за тобой шибко охотиться будут? Вряд ли. Мал еще.

— Но я ж тогда вам… про станцию… григорьевцам… Вы ж сами говорили… — я чуть не плакал от отчаяния. — А отец? Его ж точно… как пособника!

Комендант на секунду задержал на мне взгляд. Что-то в его глазах дрогнуло. Видимо, вспомнил тот день, когда выписывал мне отрез габардина. Вспомнил и про отца, которого сам же утверждал на работу по бронированию.

— Да уж, платформы эти… — пробормотал он задумчиво, глядя куда-то поверх моей головы. Потом тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли. — Ладно, малец. Риск и правда есть. Если будет возможность — подсобим. Но ничего обещать не могу, сам понимаешь — не до вас сейчас может быть. Зайди завтра утром… если мы еще тут будем.

Он махнул рукой шоферу, захлопнул дверцу, и машина, фыркнув мотором и окутав меня облаком сизого дыма, укатила вниз по улице. Я остался стоять посреди дороги, провожая ее взглядом. Обещание было туманным, ненадежным, но это было хоть что-то. «Если мы еще тут будем…»

Следующий день начался обманчиво тихо. Слухи о наступлении белых как будто поутихли, сменившись другими, более обнадеживающими: будто бы красные перегруппировались и дают отпор, будто бы Шкуро повернул в другую сторону… Люди немного воспряли духом, на улицах снова появились прохожие. Несмотря на запрещение большевиков, вновь открылась торговля на местном базаре. Казалось, непосредственная угроза миновала, и можно выдохнуть с облегчением. Я уже начал думать, что, может, и не понадобится никакая эвакуация, как вдруг…

Грохнуло. Один раз, потом другой. Тяжело, раскатисто. Звук шел со стороны Днепра, от завода. Артиллерия! Сомнений быть не могло.

Мать тут же метнулась к подполу, ее лицо стало белым как полотно.

— Леня! Вера! Яша! Скорее сюда! Живо! Леня, и ты тоже! Немедленно!

Она уже запихивала плачущего Яшку и испуганную Веру в темное чрево подпола, где пахло землей и прошлогодней картошкой.

— Мама, я к отцу! — крикнул я, отступая к двери. — Он же там, на заводе!

— Куда⁈ С ума сошел⁈ Там стреляют! Леня, вернись!

Но я уже не слышал ее. Страх за отца пересиливал все. Я знал, что основное оборудование с завода уже вывезли, но последние бронеплатформы, — те самые, что строил отец со своей бригадой, наверняка еще там, в цеху. Их должны были отправить в последнюю очередь. А если бой идет прямо у завода?

Я выскочил на улицу и помчался что было сил в сторону заводских ворот. Грохот канонады становился все громче. Теперь были слышны не только тяжелые удары орудий, но и более частые, сухие разрывы снарядов поменьше.

Подбегая к заводу, я увидел странную картину. У стены третьего прокатного цеха стояла батарея — четыре небольшие пушки, которые вели огонь по наступавшим белогвардейцам. Насколько я мог судить, это были трехдюймовки, то есть 76-миллиметровые пушки — самые распространенные орудия того времени. Они явно ничего не видели, но при этом стреляли! После каждой команды наводчик вращал маховики, иногда выбрасывал руку назад и деловито ею помахивал то в одну, то в другую сторону. Красноармеец, стоявший у рычага, сзади пушки, брался за него и поворачивал пушку туда, куда показывал наводчик. Другой, красноармеец подносил снаряды, по команде быстро бросал их в тыльную часть ствола, а третий, сидящий с правой стороны, закрывал замок. Наводчик поднимал руку и кричал: «Первое готово!» Тут же слышалось: «Второе готово», «Третье готово», «Четвертое готово». Только после этого командир подавал команду:

— Огонь… Первое! — наводчик дергал за шнур — грохотал выстрел. Черная пасть орудия злобно и страшно кашляла; люди спешили накормить его новой порцией пороха и стали. Бомбардир дергал за шнур, вздрагивала земля. За ним — второй, третий, четвертый… Наблюдая за всем этим, я удивился, куда смотрит и что видит наводчик. Ведь со всех сторон нас окружали высокие заводские цеха!

— Скажите, пожалуйста, — улучив момент, обратился я к одному из военных, усталому высокому артиллеристу в кожаной тужурке и фуражке с обмятыми полями — как может бомбардир-наводчик стрелять, если перед ним эти строения, что все закрывают, мешают видеть цель?

Тот лишь коротко усмехнулся.

— Цели он не видит. Ему сейчас и не нужно ее видеть!

— А как же тогда он наводит орудие?

— Очень просто. Вон, хлопчик, видишь ту трубу? — указал он рукой на давно не использовавшуюся кирпичную трубу цеха. — Там у нас сидит товарищ Замостин, командир батареи, и оттуда прекрасно видит цель. Рядом с командиром батареи — телефонист. У командира, находящегося возле пушек, — военный указал рукой, — тоже есть телефонист. Все команды командира батареи передаются сюда. Орудийная прислуга приводит их в исполнение. Наводчик с помощь панорамы, прицела и механизмов наведения наводит орудие, примеряясь по ориентиру, — военный указал на высоченную трубу спереди батареи. — Только после этого орудие пошлет снаряд туда, куда направляет его командир батареи.

Тут мне стало стыдно. Четыре раза бывал на фронте, многажды слышал про стрельбу с закрытых позиций, и вот, увидев ее, не понял что это такое!

— Понятно, а отчего красноармейцы во время выстрела продолжали сидеть на сиденьях, закрепленных на пушке?

— Экий ты дотошный! — крякнул командир. — Да с тобой надобно разговаривать, накушавшись сперва пшеничной каши! Ну слушай, никакого секрета тут нет: наводчик и замковый трехдюймовки должны при выстреле непременно находиться на сиденьях, оттого что это способствует более точному ведению огня! А ты бы, хлопчик, шел бы куда отсюда — видишь, по нам в ответ палят? Скоро, чую, пристреляются и начнут накрывать!

Действительно, ответные выстрелы белых становились все настойчивее и чаще. Воздух беспокойно вздрагивал от орудийной пальбы, взмывали вверх столбы пыли и дыма, а при попадании по путям — щепки и целые железнодорожные сваи.

Вдруг страшный, протяжный вой пронёсся над нами, и совсем рядом, шагах в десяти от меня, с отвратительным чавканьем воткнулся в землю снаряд. Я инстинктивно упал, закрыв голову руками, ожидая взрыва. Но его не последовало. Земля дрогнула от удара, но не более. Неразорвавшийся! «Повезло», — мелькнула мысль, пока я поднимался на дрожащих ногах, отряхивая пыль. Нужно было убираться с открытого места.

Я нырнул в ближайшие ворота огромного механосборочного цеха. Внутри стоял гул, пахло раскаленным металлом и паровозным дымом. Рабочие, среди которых я сразу увидел своего отца, спешно заканчивали последние приготовления у двух массивных, закованных в броню платформ. Их цепляли к уже стоявшему под парами маневровому паровозу серии «Щ» — «щуке», как их звали железнодорожники. Паровоз нетерпеливо пыхтел, выпуская клубы белого пара. Похоже, эвакуация шла полным ходом.

Тут отец заметил меня, и лицо его исказилось от гнева и страха.

— Ты⁈ Ты что здесь делаешь⁈ Кто разрешил⁈ А ну марш домой! В погреб! Немедленно! Чтобы духу твоего здесь не было!

Он был прав. Что я мог тут сделать? Только мешаться под ногами и заставлять его нервничать еще больше.

— Хорошо, бать, иду! Иду! — крикнул я, перекрывая шум, и повернулся, чтобы бежать обратно.

Я выскочил из цеха и сделал всего несколько шагов по направлению к выходу с заводской территории, как вдруг снова — оглушительный грохот совсем рядом! На этот раз снаряд взорвался. Меня швырнуло на землю взрывной волной, засыпало землей и мелкими осколками. В ушах звенело так, что я ничего не слышал.

Кое-как я поднялся, отплевываясь от грязи. Голова кружилась. Я посмотрел в ту сторону, откуда только что выбежал, к маневровым путям, по которым должны были вывезти бронеплатформы. И обомлел. Прямо перед воротами цеха, там, где я только что пробегал, зияла свежая воронка. А рельс… один рельс на заводской маневровой ветке был перебит. Искореженный кусок металла торчал вверх, чудовищным штопором загибаясь к небесам.

Паровоз не пройдет! Платформы застряли в цехе. А в спешке, в дыму и грохоте, машинист этого мог и не заметить. Попытаются вывести состав — и он сойдет с рельсов прямо здесь, под обстрелом. Нужно было срочно предупредить отца и остальных! Нужно было что-то делать с этим проклятым рельсом…