Глава 15

Обернувшись в сторону вагоноремонтного цеха, я увидел, что из открытых ворот уже выкатывается окутанный паром паровоз, причём одну из бронеплатформ он толкал перед собой. Вот же дерьмо! Из паровоза и так очень плохо видно путь: много раз я видел, как машинисту приходится высовываться из бокового оконца, чтобы разглядеть хоть что-то впереди в клубах пара и пыли. Теперь же угловатая бронеплатформа совершенно закрывала ему обзор: несомненно, он и не заметит, что путь перед ним перебит! Сейчас паровоз накатит платформу на поврежденные рельсы, и она свалится в кювет. А достать ее в ходе боя, вернее всего, уже не получится…

— Рельс! Рельс перебило! — заорал я что было мочи, махая руками. — Стойте! Путь разбит!

Но голос мой потонул в адском грохоте канонады, в шипении пара «щуки», и металлическом лязге железнодорожных буферов. Никто меня не слышал, никто не видел.

Тогда я, не помня себя, снова рванулся обратно в цех. Горячий, маслянистый воздух ударил в лицо. Отец как раз что-то кричал машинисту, показывая на сцепку.

— Эй! Эй! Батя, стой! — закричал я, подбегая и дергая его за рукав промасленной спецовки. — Рельс! Снаряд рельс перебил! Прямо у ворот! Нельзя ехать!

Он резко обернулся, лицо его было перекошено от ярости.

— Ты опять здесь⁈ Я тебе что сказал⁈ Вон!!!

Он замахнулся, чтобы оттолкнуть меня, но я увернулся и заорал ему прямо в ухо, перекрывая шум:

— Не проедет! Сойдет с рельсов! Воронка! Смотри сам!

Илья Яковлевич недоверчиво посмотрел на меня, потом бросил взгляд на открытые ворота, туда, где только что грохнул очередной взрыв. Конечно, он не мог видеть разрыва пути, но понял, догадался, о чём я кричал ему. Лицо его мгновенно изменилось — злость сменилась тревогой и решимостью.

— Стой! — рявкнул он уже не мне, а машинисту и еще какому-то человеку в красноармейской фуражке, начальнику этого импровизированного состава, товарищу Бойко. — Стой, говорю! Путь разбит! Лёнька говорит, снаряд угодил!

Бойко и еще несколько рабочих выскочили из цеха наружу. Через полминуты они вернулись, ругаясь на чём свет стоит.

— Ломы! Кувалды! Запасной рельс тащи сюда! Живо!

Началась лихорадочная работа. Несколько человек с ломами и кувалдами кинулись к искореженному пути, другие побежали куда-то вглубь территории за запасным рельсом. К счастью, рельсов на заводе было — завались, ведь он и производил их. Красные многое вывезли за последние дни, но далеко не все они успели эвакуировать.

Отец снова повернулся ко мне. В глазах его уже не было гнева, только усталость и страх за меня.

— Ленька, беги домой! Слышишь? Немедленно! Здесь тебе не место! Беги в погреб! Слышишь, как кроют?

Действительно, артиллерия белых не унималась, снаряды продолжали ложиться где-то рядом, земля вздрагивала, осколки со свистом проносились над головой. Выглянув из ворот, я понял, что бежать сейчас — чистое самоубийство. Белые подошли совсем близко, их снаряды плотно ложились по заводской территории. Всё чаще в небе расцветали грязно-серые кляксы — то ли шрапнель, то ли выстрелы «на рикошете». Нет, чесать сейчас домой— это верная смерть от шального осколка. Если поезд не уйдет, если эти бронеплатформы, последняя надежда красных здесь, не вступят в бой, то и добежать до дома я могу не успеть. Белые ворвутся на завод раньше.

И я остался. Решил, что безопаснее будет здесь, под прикрытием цеха, помогая, чем могу. Я подбежал к рабочим, которые уже выламывали разбитый рельс. Рядом зияла воронка.

— Чем помочь? — крикнул я одному из них, коренастому мужику с чумазым лицом.

— Землю таскай! Вон оттуда! — махнул он рукой на кучу песка и земли неподалеку. — Яму засыпать надо под шпалы!

И я принялся таскать. Руками, понятное дело, много земли не натаскаешь, поэтому я старался приволочь предметы покрупнее — обрезки труб, стальные болванки, обломки кирпича. Руки дрожали, ноги подкашивались от страха и усталости, пот заливал глаза, но я таскал и таскал. Рядом кряхтели мужики, выворачивая ломами искореженный металл. Потом притащили новый рельс — тяжелый, неподъемный на вид. Кое-как, общими усилиями, под крики и ругань, его уложили на место, стали подбивать шпалы, крепить костылями. И все это — под непрекращающийся свист и грохот.

Наконец, начальник состава махнул рукой машинисту.

— Готово! Помалу давай! Потихоньку!

«Щука» натужно пыхнула, дернула, состав издал характерный железнодорожный грохот соударяемых буферов. Платформы медленно, со скрежетом, наползли на свежий, только что уложенный кусок пути. Прошли опасное место… Пошли!

— Прыгай сюда, малец! — крикнул мне товарищ Бойко, протягивая руку с платформы. — В броневагоне выедешь отсюда!

Я не заставил себя уговаривать. Бойко, вцепившись в мою ладонь своей железной лапищей, втащил меня на ступеньки состава.

Внутри броневагона было темно, пахло машинным маслом и махорочным дымом. Среди каких-то запасных частей тут и там вспыхивали от затяжек и гасли огоньки самокруток, сидели красноармейцы и заводские рабочие, также как я покидавшие обстреливаемую зону. В широкие борта то и дело гулко ударяли осколки и выброшенные взрывами камни.

— Не бойся, пацан, — заметив меня, произнёс один из работяг. — Батька твой добре бронирование сробыл, снаряд не пробьёт!

Дома все были на пределе. Мать с белым лицом металась от окна к люку подпола. Вера тихо плакала в углу, Яшка притих и только шмыгал носом. Бой еще шел где-то вдалеке, но уже не так яростно. Чем все кончится — было совершенно неясно.

Отец пришел поздно ночью. Измотанный, черный от копоти и усталости, мрачный как никогда. Молча пройдя в комнату, сел на лавку, уронив тяжелую голову на руки. На меня даже не посмотрел. Мать подошла к нему, положила руку на плечо.

— Ну что, Илья Яковлевич? Что там?

Отец поднял на нее тяжелый, пустой взгляд и безнадежно махнул рукой.

— Ушли… Красные ушли. Оставили город.

Его слова повисли в давящей тишине комнаты. Только ходики на стене продолжали громко и равнодушно тикать, отмеряя время нашей новой, пугающей неизвестности. Что теперь будет? Что будет с нами?

Этой ночью никто не спал. Где-то в пригородах еще бухали выстрелы. Мать тихо плакала, отец сидел на кухне, глядя в темное окно невидящим взглядом, изредка тяжело вздыхая. Мы с Верой и Яшкой лежали в кроватях, притворяясь спящими, но кажется, не спали и они. Каждый скрип, каждый шорох за окном заставлял вздрагивать.

А потом, уже под утро, когда небо на востоке только-только начало сереть, послышался далекий, но отчетливый конский топот. Сначала где-то на окраине, потом все ближе,. Топот множества копыт, уверенный и мерный. Это на рысях въезжали в Каменское новые хозяева — казаки генерала Шкуро.

С рассветом началось то, чего все боялись. По улицам разъехались патрули. Но это были не те патрули, что ищут врагов. Эти искали добычу. По трое-четверо казаков, развязных, с нагайками в руках, заходили во дворы, в дома. Ни с кем не церемонились. Лошадям нужен овес, им самим — харчи, самогон, — всё, что подвернется под руку. Заходили в дома, как к себе. Указывали нагайкой: «А ну, хозяйка, неси сало! Курей давай!» Если кто пытался возражать, робко лепетать, что нет ничего, что последнее — взмах нагайки или угрожающий блеск вынутой из ножен шашки быстро отбивали охоту спорить. И на городок опустился страх.

Мы сидели в доме тише воды, ниже травы. Отец запер дверь на все засовы, занавесил окна плотнее. Мать шептала молитвы. Мы с Верой и Яшкой забились в самый дальний угол. Каждый стук в дверь, каждый громкий окрик на улице заставлял сердце замирать.

Ближе к обеду по улицам поехали другие группы, более деловитые, с целенаправленным видом. И рядом с казаками в папахах теперь можно было увидеть местных. Лавочники, разоренные при большевиках, с мстительным блеском в глазах, разные мутные личности, всегда готовые прислужиться любой власти, и прочие сочувствующие белому движению — все те, кто по любым причинам ненавидел красных.

Заслышав цокот копыт, я подкрался к окну, осторожно отодвинув край занавески. Мимо нашего дома как раз проезжал такой патруль. Сквозь крохотную щёлку разглядел темные фигуры всадников, медленно ехавших шагом. Папахи, бурки, пики, винтовки за спиной. Трое казаков на конях, а рядом, семеня пешком, несколько штатских. И среди них я увидел знакомую фигуру. Долговязый, вертлявый подросток с вечно бегающими глазками. Казимир Зданович. Козлик, мать его!

Он шел рядом с казачьим офицером, что-то возбужденно ему говорил, жестикулируя, указывая по сторонам. И тут он поднял руку и ткнул пальцем… прямо в сторону нашего дома! Я отчетливо видел его лицо, искаженное злорадной ухмылкой. Тот самый Козлик, которого я недавно побил. Польский националист, ненавидящий и русских, и большевиков. Он припомнил все. И отца-мастера, строившего бронеплатформы, и меня, якшавшегося с красным комендантом. Похоже, этот гад решил поквитаться со мною!

Холодный пот прошиб меня. Все. Это конец. Сейчас они войдут.

— Мама! Отец! — зашептал я, отскакивая от окна. — Козлик… Он их привел! Сюда!

Лицо отца стало серым. Мать ахнула и закрыла рот рукой.

— Ленька, драпай! — словно в тумане услышал я голос отца, тихий, но твердый. — Через огороды! В плавни! Живо! Мы их задержим как-нибудь. Скажем, не знаем, где ты. Давай, чеши!

Не было времени на прощания, на слезы. Я кинулся к задней двери. В голове мелькнула мысль — а не захватить ли мне лежавший под крышей сарая браунинг — но времени не было даже на это. Выскользнул во двор, перемахнул через невысокий забор к соседям. Дальше — огородами, дворами, перелезая через плетни, прячась за сараями. Сердце колотилось так, что казалось, выскочит из груди. Я слышал, как у нашего дома остановились кони, как громко стучали в дверь. Но я уже бежал дальше, к окраине, к спасительным зарослям у Днепра.

Вот и последние домишки Нижней колонии. Дальше — полоска вытоптанной земли, а за ней — стена камыша. Плавни. Густые, непроходимые заросли тростника, осоки, вербы, прорезанные узкими протоками и озерцами. Единственное место, где можно было затеряться, спрятаться от белых и мстительных соседей вроде Козлика.

Камыши сомкнулись за моей спиной, скрывая от ставшего враждебным мира. Тут квакали лягушки, пахло тиной, влажной землей, прелой травой. Босые ноги кололись о стебли сухого камыша. Ноги очень скоро промокли. Вокруг — только шелест тростника да редкие крики болотных птиц. Комары и какая-то мелкая мошкара тут же облепили лицо, забивались в нос и уши. Я продрался сквозь стену шуршащего камыша, утопая по щиколотку в вязком иле, не без труда нашел наш шалаш. Сердце все еще колотилось после бешеного бега. Я сел, обхватив колени, уставившись в проём входа в наше убежище. Отсюда, сквозь редкие просветы в зелени, был виден лишь краешек мутной воды да противоположный берег протоки, такой же заросший. Город с его страхами и стрельбой казался далеким, почти нереальным, хотя я знал — он совсем рядом.

* * *

Что делать дальше? Сидеть здесь? Долго ли здесь просидишь? Конечно, сейчас лето, тепло, и можно ночевать прямо под открытым небом. Но мое «логово», как и другие укромные уголки плавней, было известно многим мальчишкам из Нижней колонии. Опять же, смогу ли я прокормить себя? Возможно, друзья догадаются притащить мне каких-нибудь продуктов, но не выследят ли меня, наблюдая за ними? Да и просто, рано или поздно кто-нибудь — охотники, рыбаки, сборщики камыша — обязательно сунутся сюда. А что сделает случайный встречный, увидев тут меня? Промолчит? Вряд ли. Времена нынче такие, что каждый сам за себя. Ведь за сведения о «пособнике красных» можно и милость у новой власти заслужить. Тот же Козлик — он ведь не единственный, кто меня недолюбливает или просто хочет выслужиться. Сдадут. Обязательно сдадут.

Нужно было что-то решать. Но какие у меня варианты? Бежать? Куда? Подросток, один, без гроша в кармане… Фигня. Поймают в первом же селе. Что тогда? Оставаться в городе, прятаться по чужим подвалам? Еще хуже. Город маленький, все на виду.

Вдруг за спиной тихонько хрустнула ветка. Я замер, весь обратившись в слух. Сквозь камыши кто-то осторожно пробирался ко мне. Я напрягся, готовый метнуться в воду, куда угодно.

— Леня… Ты здесь? — раздался знакомый девичий шепот. Лида!

Она вынырнула из зарослей, испуганная, растрепанная, с царапиной на щеке. В руках она держала небольшой, но увесистый узелок из серой холстины.

— Вот… Маманя твоя передала, — прошептала она, протягивая узелок. — Когда те… казаки ушли, она тебе собрала. Говорит, в плавнях ищи!

Я развязал узелок. Внутри лежал ломоть черного хлеба, несколько крепких луковиц и добрый кусок сала. Отлично! Не придётся засыпать голодным

— Спасибо, Лида… А что там… в городе? Они ушли?

Она кивнула, все еще озираясь по сторонам.

— Ушли, но тебя ищут, Леня. Ходили по соседям, спрашивали. Тот… полячонок этот… Козлик… он с ними был, показывал. Такого про тебя наговорил! Его послушать — ты прям первый большевик после Троцкого!

— Этот наговорит! — мрачно кивнул я, прикидывая в уме, чем все этом не выльется. Похоже, опасность не миновала, и влип я по-крупному. — Лид, ты можешь… Можешь Костику Грушевому шепнуть, что я здесь. Пусть как сможет, прибежит. Только осторожно!

— Скажу, — кивнула она серьезно. — Ты осторожнее тут! И как только не боишься один тут оставаться!

— Да я привычный! — неуклюже ответил я на скрытую похвалу.

Лида так же тихо исчезла в камышах, как и появилась. Я остался один, с узелком еды и тяжелыми мыслями. Отломил кусок хлеба, откусил луковицу; сало пока трогать не стал, приберег.

Солнце уже садилось, плавни наполнялись вечерними тенями и новыми звуками.

Наступала ночь. Я смотрел в звёздное небо, прислушиваясь. Тишина давила на мозг, холодная сырость пробирала до костей. Воздух наполнился мириадами звуков: назойливым писком мошкары у самого уха, далеким кряканьем утки, плеском какой-то крупной рыбы в протоке, шелестом ветра в верхушках тростника. И страхом. Тяжелым, холодным страхом, который пробирал до костей.

Я почти не спал, ворочался на жестких корягах, вслушиваясь в ночные шорохи и думая о произошедшем.

Дурак ты, «Лёнька». Слишком уж резво взялся за дело! От горшка два вершка, а туда же — в политику. Вот и ховайся теперь по камышам! Умней надо быть, гибче, стараться не подставлять свою голову — она слишком ценна для будущего великого пролетарского государства! Будет тебе урок на будущее… если, конечно, мне удастся вывернуться сейчас!

Утром меня разбудил треск камыша. Это был Костик. Он вывалился из зарослей, тяжело дыша, лицо раскраснелось.

— Ленька! Живой! Слава богу! Ну ты дал… Лидка сказала…

Он плюхнулся рядом со мной на коряги.

— Что делать будешь? Козлик этот… он же не отстанет. Да и другие найдутся доброхоты.

— Не знаю, Костик, — признался я. — Сидеть здесь — гиблое дело. Надо что-то придумать. Может, найти кого-то из ихних… офицера какого… Чтобы заступился? Сказать, что Козлик врет из-за драки нашей… Что отец под принуждением работал…

— Офицера? — Костик задумался, потирая подбородок. — Рискованно. Кто тебя слушать станет? Опять же, где его взять?

Да, я и сам понимал, что в моем плане зияла дыра размером со Среднерусскую равнину. Действительно, где взять лояльного офицера? Мы люди простые, таких знакомств отродясь не водили. Наши друзья и знакомые — то же самое; нет ни одного, что даже близко соприкасался бы с офицерской средой. А идти просто так, «на шарап» — это только портить все дело.

— Постой! — вдруг воскликнул Коська. — А помнишь тех… ну, детей еврейских, Наума и Дору? Которых ты от григорьевцев прятал?

— Помню, конечно. А при чем тут они?

— Так я ж тогда бегал к главе их общины, просил помочь, помнишь? Он потом тебя благодарил еще. А детей этих потом усыновили Гинзбурги. Помнишь? Ювелиры которые. Богатые люди, уважаемые. Большевики их, конечно, здорово раскулачили, провели экспроприацию, а потом и григорьевцы добавили, но знакомства-то у них остались! Может, к ним обратиться? Пусть они слово замолвят, в благодарность за тех детей!

Гм. А это, может быть, идея! Действительно, ювелиры — люди состоятельные. Я видел их, конечно, один раз, когда передавал им Нюсю и Дору, но помню, что одеты они были очень достойно и выглядели респектабельно. Ну а то, что они взяли детей того несчастного бакалейщика, определенно говорило в их пользу. Это был шанс, гораздо более реальный, чем сомнительный разговор с неизвестным белым офицером.

— Думаешь, станут слушать? — с надеждой спросил я.

— А почему нет? Ты же жизнь детям спас, можно сказать. Евреи знаешь, как друг за друга держаться? У-ух! Давай я схожу к ним завтра утром? Узнаю, примут ли тебя? А ты пока сиди тут, не высовывайся.

Дожидаясь Коську, я доел хлеб, закусил салом, и пытался придумать какие-то еще варианты, на случай, если мне не удастся договориться. Что скажут эти Гинзбурги? Захотят ли связываться с «пособником красных»? Или просто прогонят, а то и сдадут властям, чтобы не навлекать на себя подозрения? Неизвестность мучила хуже комаров.

Через час прибежал Костик, запыхавшийся, но с сияющими глазами.

— Ленька! Согласились! Гинзбург сам сказал — пусть приходит, он его выслушает! Сейчас!

Надежда хрупкой птицей встрепенулась в груди. Я поднялся, отряхнул прилипшие к одежде листья и тину. Пора было выходить из моего ненадежного убежища и снова идти в город, навстречу неизвестности. Что скажут мне эти люди? Помогут ли? Ведь я-то не еврей!

Но делать было нечего, и я шагнул из тени на тропинку, ведущую к городу. И чем ближе становился город, тем тревожнее и чаще билось мое сердце…