Глава 16

Дом Гинзбургов стоял на одной из тихих улочек, отходивших от Центрального проспекта. Не в Верхней колонии, где жила заводская администрация, но и не в Нижней, среди тесных рабочих лачуг. Добротный кирпичный дом, с мезонином, обнесенный крепким забором с железными пиками наверху. За забором виднелся ухоженный палисадник, еще не успевший запылиться и пожухнуть под летним солнцем, который вполне соответствовал стилю построек Верхней колонии, но резко выделялся на фоне бедного большинства дворов Нижней Колонии Каменского, где мне довелось проживать. Даже сейчас, когда город замер в тревожном ожидании под новой властью, здесь чувствовался порядок и достаток.

Тем временем мы с Костиком подошли к калитке. Сердце у меня колотилось так, что отдавало в ушах. Вся моя судьба, судьба моей семьи, зависела сейчас от человека, живущего за этой дверью, от его благодарности и смелости.

— Я первый, — шепнул Костик. — А ты спрячься пока вон там, за кустами сирени. Мало ли кто увидит. Козлик этот… или патруль какой.

Я кивнул и юркнул в пышные, густо пахнущие кусты сирени, пышно расцветшие у соседского забора. Сквозь листву улица была видна как на ладони. Костик решительно открыл калитку, прошел по выметенной дорожке и постучал в массивную дубовую дверь с медной табличкой.

Ждать пришлось недолго. Дверь отворилась, и на пороге появился сам хозяин — господин Гинзбург. Я видел его мельком раньше, когда приводил Нюсю и Дору. Средних лет, довольно высокий, плотный, с аккуратной черной бородкой клинышком, в очках с золотой оправой. Одет он был по-домашнему, в темный жилет поверх белой рубашки, но держался прямо, с достоинством. Глаза за стеклами очков смотрели внимательно и немного устало.

— Ну что, юноша, привели нашего подпольщика? — спросил он Костика вполголоса.

— Да, господин Гинзбург. Он здесь, ждет.

— Зови. Быстро, пока никто не видит. И сам заходи.

Коська обернулся и махнул мне рукой. Я выскользнул из кустов, огляделся по сторонам — улица была пустынна — и шмыгнул в приоткрытую дверь. Гинзбург тут же плотно притворил ее за нами на тяжелый засов.

Мы оказались в просторной, сумрачной прихожей. Пахло воском, хорошим табаком и чем-то неуловимо чужим, не похожим на запахи нашего дома. На полу лежал толстый ковер, на стене тикали высокие часы в деревянном футляре. Гинзбург провел нас в комнату, служившую, видимо, кабинетом. Тяжелые темные шторы на окнах были задернуты, горела лампа под зеленым абажуром. Книжные шкафы до потолка, массивный письменный стол, кожаные кресла. Все дышало солидностью и той тихой, уверенной жизнью, которую мы, обитатели рабочих окраин, знали лишь понаслышке.

Я огляделся в поисках детей — Наума и Доры. Их не было. Гинзбург перехватил мой взгляд и, верно истолковав его, сказал тихо, но твердо:

— Детей здесь нет, Леонид. Я отправил их, как и родных своих детей, подальше отсюда. У нас много родственников, в том числе в Москве. Там, конечно, сейчас голодно, но зато поспокойнее, а для людей нашей нации — намного безопасней. Так будет лучше для них. Так что не волнуйся, у них все хорошо.

Я кивнул, чувствуя одновременно и облегчение и легкую грусть. Хорошо, что они в безопасности, но жаль, что не удастся их увидеть.

— Садитесь, — Гинзбург указал нам на стулья у стола. Костик сел, я остался стоять. — Рассказывай, что у тебя стряслось. Константин в общих чертах объяснил, но я хочу услышать от тебя, и понять, что ты сам намерен делать?

Я собрался с духом и начал излагать свой план. Говорил быстро, немного сбивчиво, стараясь не упустить главного. Рассказал про Козлика, который привел казачий патруль. Про то, что меня теперь считают пособником красных из-за той истории с разведкой на станции и последовавшей наградой, «о которой некоторые личности растрезвонили всем подряд» — добавил я, косясь на стоявшего рядом приятеля, чьи уши тут же заалели маковым цветом. И про свой план — попытаться найти контакт с кем-то из белых офицеров, не казаков, и представить всю историю в выгодном для себя свете.

— Понимаете, господин Гинзбург, — говорил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза, — григорьевцы — это ж были не люди, а звери! Погромы, убийства… Ужас! Красные, конечно, тоже не ангелы, но они хоть какой-то порядок пытались навести, бандитов этих выгнали. Я им помог тогда не из горячей любви к их власти, а потому что против григорьевцев любой порядок был лучше. Согласитесь: большевики при всех недостатках хотя бы не страдают антисемитизмом, скорее даже наоборот. А награда, отрез этот, так ведь кто бы отказался от такой роскошной ткани в наше-то нелегкое время! Опят же, можно сказать, что я его взял, чтоб у них самих меньше ткани осталось!

Услышав такое, Гиндзбург усмехнулся. Я тоже, конечно, понимал, насколько неубедительно и по-детски наивно звучала эта ложь; но ведь я же тоже, как бы ребенок и этот способ объяснить злополучную награду вполне мог соответствовать образу недалёкого подростка.

— А теперь этот Козлик, Казимир… он на меня давно зуб имеет, мы с ним дрались не раз. Он же поляк, националист. Он и русских-то не любит, ни белых, ни красных. Мечтает о своей Речи Посполитой от моря до моря. Вот он и клевещет на меня из мести, пытается выслужиться перед новой властью, хотя сам ее ненавидит.

Я замолчал, переводя дух. Гинзбург выслушал меня внимательно, не перебивая, лишь иногда постукивая пальцами по крышке стола. Когда я закончил, он некоторое время молчал, задумчиво глядя на меня поверх очков.

— Хм… — проговорил он наконец. — План… рискованный, но очень неглупый. Очень неглупый для твоего возраста. Есть в тебе что-то… — он усмехнулся уголками губ, — что-то от нашего брата-иудея. Такую изворотливость ума, способность найти выход там, где его, казалось бы, нет, да еще и в твоём-то возрасте — это надобно еще поискать!

Он помолчал, продолжая барабанить кончиками пальцев по столешнице красного дерева, как будто собираясь с мыслями.

— Хорошо, Леонид. Ты спас моих… ты помог спасти детей Эрлихов. Дора и Наум живут сейчас с нами, наравне с родными нашими детьми. Мы такого не забываем, так что и я тебе помогу. Но учти, дело это непростое: придется не только найти подходящего для подобного разговора офицера, но и поручиться за тебя. В наше время это дорогого стоит. И, — он снова помолчал, подбирая слова, — без подарка тут не обойтись. Офицеры — такие же люди, как все. Подарок поможет ему правильнее взглянуть на твое дело. Но не беспокойся, это я беру на себя.

Я хотел было поблагодарить, но он остановил меня жестом.

— Сейчас главное — спрятать тебя. На улицу тебе выходить нельзя. Останешься пока здесь, у меня. Места хватит. Будешь сидеть тихо, никому не показываться. А я пойду, поговорю с кем надо. Это может занять день, может, два. Наберись терпения и жди!

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Вы, молодой человек, — солидно, как к взрослому, обратился он к Коське, — можете идти по своим неотложным делам. Но, чур, держать язык за зубами: никто не должен знать, где сейчас Леонид. Понятно?

— Понял, что не понять. Могила! — серьезно кивнул Костик.

— Вот и хорошо. Ступай. А ты, Леонид, пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Я остался в доме Гинзбурга, в тихой комнате на втором этаже с окном, выходящим в сад. Чувства были смешанные. С одной стороны — облегчение от того, что я нашел приют и помощь. С другой — тревога и полная неизвестность. Но что поделать — война есть война. Оставалось только надеяться и ждать.

Весь день я просидел в тихой комнате на втором этаже дома Гинзбургов, как мышь под веником. За окном, выходившим в сад, цвели поздние розы, но их аромат не мог заглушить тревогу, поселившуюся в душе. Я почти не выходил, лишь изредка спускался вниз поесть, когда в доме не было посторонних. Госпожа Гинзбург, полноватая, добродушная женщина с печальными иудейскими глазами, пригласила меня в столовую. Глядя как я с молодым аппетитом вгрызаюсь в форшмак, мадам Гинзбург лишь вздыхала и качала головой, ни о чем не расспрашивая. Однажды забегал Костик, приносил городские новости — все более и более тревожные: кого-то арестовали, у кого-то реквизировали имущество, казаки по-прежнему лютовали.

Наконец, вечером второго дня, когда уже совсем стемнело, господин Гинзбург пригласил меня спуститься вниз, на первый этаж:

— Одевайся, Леонид. Идем. Он согласился тебя принять.

Сердце подпрыгнуло и замерло. Мы спустились вниз, в тот самый кабинет с тяжелыми шторами и книжными шкафами. Там, в глубоком кожаном кресле, сидел офицер в темно-сером, почти чёрном мундире с трехцветным шевроном. На погонах я разглядел один просвет и четыре звездочки — штабс-капитан. Он был, кажется, лет тридцати, подтянутый, с аккуратно подстриженными светлыми усами и холодными серыми глазами. С усталым и немного скучающим видом он курил папиросу, небрежно стряхивая пепел в массивную медную пепельницу на столе.

— Вот, господин штабс-капитан, — сказал Гинзбург, указывая на меня. — Тот самый юноша, о котором я имел честь вам докладывать. Леонид Брежнев.

Офицер лениво окинул меня с ног до головы оценивающим взглядом.

— Садись, — буркнул он, кивнув на стул напротив. — Рассказывай. Только коротко. Времени у меня мало.

Я сел на краешек стула, чувствуя, как потеют ладони. Сбивчиво, но стараясь держаться уверенно, я повторил свою историю, которую уже излагал Гинзбургу: про ужасы григорьевского налета, про вынужденную помощь красным, про Козлика-клеветника, который «и сам поляк, мечтающий о Речи Посполитой, и на меня зло имеет за старые обиды». Я старался говорить искренне, глядя офицеру в глаза, но понимая, что одно неверное слово может стоить мне жизни.

Штабс-капитан слушал молча, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Когда я закончил, он некоторое время смотрел на меня, потом перевел взгляд на Гинзбурга.

— Так вы за него ручаетесь, господин Гинзбург? — спросил он без всякого выражения.

— Ручаюсь, господин штабс-капитан, — твердо ответил ювелир. — Семья Брежневых — люди работящие, порядочные. Отец — мастер на заводе, уважаемый человек, всегда был на хорошем счету администрации. А мальчишка… он молод, горяч, но совсем не заражён этой тупой пролетарской злобой. Да, он помог тогда красным, но поверьте, весь город был против Григорьева; люди были бы рады любой власти, лишь бы избавиться от этих бандитов! А клевета на него и его семью — это мальчишество одно, глупость.

Гинзбург достал из секретера плоскую деревянную коробку с диковинным рисунком и положил на стол перед офицером.

— А это… небольшой презент от нас с Леонидом. В знак уважения. Курите на здоровье.

Офицер открыл коробку. Внутри ровными рядами лежали толстые, темные кубинские сигары, источавшие густой, терпкий аромат. Глаза штабс-капитана чуть потеплели. Он взял одну сигару, покрутил ее в пальцах, понюхал.

— Гаванские? — спросил он с одобрением.

— Лучшие, что удалось достать в наше смутное время, — скромно ответил Гинзбург.

Офицер аккуратно положил сигару обратно в коробку, закрыл ее и кивнул.

— Хорошо. Верю вашему слову, господин Гинзбург. И оценил ваш презент. Мальчишка, — он снова посмотрел на меня, — похоже, действительно больше набедокурил по глупости, чем по злому умыслу. И этот ваш полячишка — сволочь. Пришлось повидать мне таких доброхотов, готовых соседа утопить, чтобы выплыть самим. А сам, небось, под тюфяком красный флаг прячет, чтоб большевиков встречать

Он достал из планшетки лист плотной бумаги, макнул перо в чернильницу и быстро написал несколько строк. Поставил размашистую подпись и печать — круглую, с двуглавым орлом. Символика Добровольческой армии?

— Вот, держи, — протянул он мне бумагу. — Охранная грамота. Ежели казаки или патруль явятся, покажешь. Здесь сказано, что ты и твоя семья находитесь под моим покровительством и трогать вас без моего ведома запрещено. Но смотри у меня, — он погрозил мне пальцем, — чтоб больше никаких глупостей! Будешь сидеть тихо, заниматься своими делами. Ясно?

— Так точно, господин штабс-капитан! Ясно! — выдохнул я, чувствуя огромное облегчение. — И еще… — я запнулся, но решился спросить. — Отец мой… он на заводе работал при красных. Платформы бронированные строил для их поезда… Его не тронут? Он же не по своей воле…

Офицер нетерпеливо отмахнулся.

— Отец? Мастер? Ну и пусть себе работает дальше. Рабочие руки сейчас всем нужны. Его высокопревосходительство, командующий генерал Деникин непременно завалит ваш завод заказами, так что у вас с отцом будет возможность зарекомендовать себя с наилучшей стороны! А сейчас — будь покоен: раз не воевал с оружием в руках, нечего и переживать. Все, ступай. Бумагу не потеряй! И помни, что я сказал.

Я горячо поблагодарил офицера и Гинзбурга и, крепко сжимая в руке спасительную индульгенцию, выскользнул из дома ювелира. Обратно домой я почти бежал, не чуя под собой ног, но стараясь на всякий случай держаться темных переулков.

Дома меня встретили как воскресшего из мертвых. Мать бросилась ко мне, заплакала, обнимая. Отец, бледный и осунувшийся, молча стиснул мое плечо. Вера и Яшка жались к матери, глядя на меня испуганными и одновременно радостными глазами, потом повисли на мне, так что было и не отцепить.

Я показал им бумагу с орлом и печатью, пересказал разговор с офицером, заверения Гинзбурга. Родители слушали, и на их лицах страх постепенно сменялся надеждой, хотя тревога полностью не ушла. Бумага — это хорошо, но власть в городе еще не устоялась, и кто знает, чего ждать завтра.

Прошел еще день. Суматоха после взятия города белыми постепенно сходила на нет. Видимо, новое начальство начало наводить хоть какой-то порядок. Открыли запрещенный при большевиках рынок; люди опять сновали по улицам, торговались на базаре, ругались из-за очередей у водораздаточных колонок. Жизнь, упрямая и неистребимая, брала свое.

И мы, мальчишки, тоже вернулись к своим привычным делам. Снова стали собираться на нашем пустыре у Днепра, недалеко от заводских пристаней. Место это мы называли «пляжем», хотя какой там пляж — полоска серого песка, перемешанного с угольной пылью, да отмель, поросшая скользкими водорослями. Но для нас это был наш мир.

Гнатка Новиков тоже снова был с нами. Отец его потихоньку поправлялся дома, рана затягивалась, и злость Гнатки на весь свет, кажется, поутихла. Он был молчаливее обычного, но снова боролся с нами на песке, снова швырял камни-«блинчики» по воде.

На другой день снова все также нещадно палило солнце. Днепр лениво катил свои мутные воды, сверкая под солнцем, как расплавленное олово. Мы с Костиком и Гнаткой, извалявшись в пыли и песке после очередной схватки «стенка на стенку», с ватагой мальчишек из Нижней Колонии сидели на берегу, переводя дух.

— Слыхали? — сказал Костик, сплёвывая на песок, — говорят, сам Деникин скоро приедет. Парад будет, и вся фанаберия. Теперь он уже в Екатеринославе.

— Деникин? Главный ихний?

Гнатка поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни восторга — скорее, усталое любопытство.

— Ага, — кивнул Костик. — Батька мой слышал на рынке. Будут войска маршировать, музыка играть… Может, и выходной дадут.

— Парад… — протянул я задумчиво.

Мое «послезнание» подсказывало, что триумф Деникина будет недолгим, что впереди еще годы крови и разрухи, а победят все равно большевики. Но сейчас, здесь, в этом пыльном городке, его приезд казался событием огромной важности, символом окончательной победы белых. По крайней мере, для тех, кто их ждал.

— Поглазеем, если правда, — равнодушно пожал плечами Гнатка. — Все какое-никакое развлечение.

Мы еще немного посидели, обсуждая последние новости — кто что на рынке видел, у кого что реквизировали, какие новые приказы вывесили на стене Управы. Потом снова боролись, метали камни, бегали наперегонки по берегу. День клонился к вечеру, солнце уже не так пекло, но духота стояла неимоверная. Пот градом катился по спине, прилипала пыльная рубаха. Пришло время расходиться по домам.

— Ну все, я до хаты, — произнёс Гнатка, поднимаясь. — Мать велела воды натаскать!

— И я пойду, — поддержал его Костик. — Ужинать пора.

Они ушли, а я задержался. Нестерпимо хотелось окунуться в прохладную, хоть и мутную, днепровскую воду, смыть с себя пыль, пот и накопившуюся за день усталость. Скинув рубаху и штаны, я с разбегу бросился в реку. Вода обожгла прохладой, потом показалась теплой, ласковой. Я поплавал немного, нырнул пару раз, чувствуя, как уходит напряжение, как тело становится легким и чистым.

Выбравшись на берег, я отряхнулся, как пес, и натянул одежду на влажное тело. Солнце уже садилось за косогор, окрашивая небо в нежные розово-лиловые тона. Вокруг стояла необыкновенная тишина, нарушаемая лишь плеском воды да редкими криками чаек. Я пошел вдоль берега в сторону дома, мимо знакомых зарослей камыша — плавней, где я совсем недавно прятался от казаков, приведенных Козликом.

Плавни стояли темной, непроницаемой стеной, камыши чуть шелестели от легкого вечернего ветерка. От воды тянуло сыростью и тиной. Я ускорил шаг, не хотелось задерживаться здесь в сумерках. И тут…

— Ленька… Пст… Ленька…

Тихий, едва слышный шепот раздался откуда-то из самой гущи камышей. Я замер, сердце пропустило удар. Огляделся — вокруг ни души. Только темнеющая река, пустынный берег и эта стена тростника.

— Ленька… Сюда…

Шепот повторился, настойчивее, но все так же тихо. Кто-то звал меня по имени оттуда, из темных, пахнущих цветущей водой плавней. Кто-то, кто знал меня и не хотел быть увиденным остальными.

Холодный озноб пробежал по спине, несмотря на теплый вечер. Как жаль, что у меня нет с собой браунинга! Кто это мог быть? И что ему нужно?