Глава 18

Я замер, весла застыли в воде. Сердце оборвалось. Нас заметили!

Обернулся. На берегу, саженях в двадцати, стоял какой-то вислоусый старикан в драной рубахе и закатанных до колен старых штанах. Перед ним на рогатках стояли три удочки, рядом — мятое ведро. Старый рыбак смотрел на меня с нескрываемым любопытством и подозрением. Вот же притащился на мою голову!

Чёрт. Даже если этот тип и не поднимет сейчас шум, не позовет стражу — в любом случае он кому-нибудь сболтнёт. Не так много событий происходит в Каменском, чтобы умолчать о том, как сын Ильи Брежнева стырил чей-то челн! И пойдёт слух, а чем всё это завершиться — бог весть!

Но тут же сработал инстинкт самосохранения, отточенный последними событиями: лучшая защита — нападение. Или, по крайней мере, уверенное вранье! И я почти на автомате постарался придать лицу самое невозмутимое выражение.

— А вы хто такий будете, дядьку, щоб мене пытаты? — спросил я как можно наглее, стараясь подделать местный говор.

Рыбак немного опешил от такого ответа.

— Та я тутешний, рыбалка я, — пробурчал он. — А тебе я тут николы не бачив. И човен цей… знакомый наче. От и дивлюся, шо за гисть такий пожаловав, без спросу хозяйнуе!

— Та який же вин чужий, цей ялик? — возразил я, стараясь быть как можно убедительнее. — Батько мий попрохав у знайкомого, мережи проверити. Сам вин не може — то на заводи робота, а тут парад сьогодни, гуляють уси. От мене й послав. А вы тут шо… рыбачите?

Старикан почесал в затылке. Правдоподобная история и моя уверенность, похоже, немного сбили его с толку.

— Ну, мережи, кажеш… Тильки там, хлопче, чужого не бери!

— Та що вы, дядьку! Боже збав! — я постарался изобразить праведное негодование. — Тильки свое!

Рыбак еще постоял немного, глядя на меня с сомнением, потом махнул рукой и пошел вдоль берега, видимо, к своим снастям. Но я заметил, что он то и дело оглядывается в мою сторону.

Я снова налег на весла, стараясь грести ровно и спокойно, не показывая волнения. Костенко лежал на дне лодки не шевелясь, только глаза его напряженно следили за берегом. Днепр — река широкая. Пока греб до берега, умаялся весь. Хорошо хоть волны не было.

Наконец, мы достигли противоположного, левого берега. Здесь он был более пологим, поросшим ивняком и редким кустарником. Я осторожно причалил в небольшом, укромном заливчике.

— Все, товарищ Костенко. Приехали.

Он с трудом поднялся, опираясь на борт лодки.

— Спасибо, Ленька… Воистину, не забуду… Ты мне жизнь спас, считай, второй раз.

— Удачи вам, — сказал я, помогая ему выбраться на берег. — Тут вам, надеюсь, проще будет.

— Проще… — кивнул он. — Здесь у меня есть знакомые… подпольщики… помогут. Ты иди обратно, Ленька. И будь осторожен. Тот рыбак… он подозрительный.

Я посмотрел на тот берег. Рыбак действительно стоял вдалеке, у кромки воды, и, кажется, все еще посматривал в нашу сторону. Детали увидеть он не мог, но вот понять — рыбачу я или нет, запросто. Просто так уплыть обратно было нельзя — это подтвердило бы его подозрения. Нужно было создать видимость того, зачем я сюда приплыл.

— Вы идите, схоронитесь в кустах, — сказал я Костенко. — А я… я сделаю вид, что сети проверяю. Для отвода глаз.

Костенко кивнул и, тяжело прихрамывая, скрылся в прибрежных зарослях. А я снова сел в ялик и медленно поплыл вдоль берега, внимательно вглядываясь в воду, словно ищу что-то. Я знал, что рыбаки часто ставят сети у коряг, где любит прятаться рыба. Вскоре я заметил такую корягу, торчащую из воды, а рядом с ней — еле заметные поплавки из коры. Подгреб поближе, сделал вид, что вытаскиваю и проверяю сеть. Сердце колотилось — а вдруг это сеть того самого рыбака или его приятелей? Но выбора не было. Я повозился немного, делая вид, что выпутываю рыбу. К моему удивлению, в сети действительно оказалось несколько неплохих лещей и пара окуней. Видимо, стояла давно. Я осторожно снял рыбу, положил ее на дно ялика, а сеть снова опустил в воду. Все это время я чувствовал на себе взгляд старого рыбака с того берега. Надеюсь, моя комедия выглядела достаточно правдоподобно.

Закончив с «проверкой», я развернул ялик и не спеша погреб обратно, к Каменскому. Рыбак все еще сидел на берегу, но теперь, кажется, следил уже не столько за мною, сколько за своими удочками.

Причалив к берегу, я вытащил рыбу из лодки, вытащил ялик на берег и перевернул вверх дном, как он изначально и лежал, и, насадив рыбу за жабры на ветку, быстро пошагал домой. Этот улов был неожиданным, но приятным бонусом сегодняшнего приключения. Мать, думаю, обрадуется такому улову! А главное — Костенко был теперь на том берегу. Как сложится у него дальше, найдёт ли он подпольщиков, на которых рассчитывает, этого я знать не мог. Оставалось лишь надеяться, что этот поступок когда-нибудь зачтется мне новой властью. Если, конечно, тот любопытный старикан не поднимет шума… Но об этом я старался не думать.

Не успел я, однако, выбраться из плавней, как вдруг нос к носу наткнулся на встревоженного Свиридова.

— Ленька! Ну, слава Богу! Я уж тут все глаза проглядел! Что с Клим Егорычем?

Лицо его приняло виноватое выражение.

— Все в порядке, Иван Евграфович, — успокоил его я. — Переправил я товарища Костенко. На том берегу уже. А вы чего не пришли? Мы уж думали, беда какая.

— Беда не беда, а подлянка от этих… — Свиридов с досадой махнул рукой в сторону завода. — Администрация выслужиться решила, ну и, на парад этот ихний, всех рабочих с завода и согнали, кто только под руку попался. И меня тоже. Пришлось идти, рожи ихние разглядывать, «ура» кричать вместе со всеми, чтобы, значит, подозрений не вызвать. А то я ведь на особом счету у них могу быть, как активист бывший… Вот и проторчал там до самого вечера. Думал, не успею к вам. А ты, значит, один справился? Молодец, Ленька! Голова! И смелости не занимать. Ну, рассказывай, как все прошло.

Я коротко рассказал ему про рыбака и про то, как пришлось изображать проверку сетей. Свиридов слушал внимательно, хмуря густые брови.

— Рыбак, говоришь… Это нехорошо. Может и донести. Хотя, может, и обойдется. Главное, что Егорыч на том берегу. Там ему легче будет. Спасибо тебе, Ленька. Большое дело сделал. Не забудется такое.

Мы распрощались. Свиридов ушел к себе, а я, с рыбой в руках, поспешил домой, чувствуя какое-то новое, незнакомое доселе ощущение собственной значимости. Я не просто мальчишка, гоняющий мяч, нет: я — участник настоящих, взрослых и опасных дел.

Дома меня встретила мать. Увидев рыбу, она всплеснула руками.

— Ого! Вот это улов! Где ж ты столько наловил-то, Ленька?

— Да так… на отмели… сеть какая-то стояла, видать, бесхозная… — привычно сочинил я.

— Ну, молодец! Сегодня уха свежая будет, — обрадовалась она и тут же принялась чистить рыбу. Часть самых крупных лещей отложила в сторону. — А этих вот, — кивнула она на них, — отнесешь завтра на базар. Тетке Матрене продашь, что молоком торгует. Она рыбу всегда берет, хоть и по дешевке. А нам соль нужна, да и пшена бы прикупить, если деньги останутся.

На следующий день я отправился на базар с рыбой. Большевики в бытность их в Каменском сильно не одобряли торговлю, но теперь, при белых, он вновь расцвел пышным цветом. Селяне, раньше опасавшиеся приезжать из-за постоянных конфискаций продуктов, теперь заполонили своими повозками все прилегающие улицы, и рынок вовсю шумел, наполненный криками торговцев, мычанием коров, кудахтаньем кур и гомоном покупателей. После недавнего затишья и страха это возвращение к привычной рыночной суете казалось почти чудом. Тут пахло свежим хлебом, парным молоком, квашеной капустой, дегтем от колес и конским навозом — обычные приметы мирной жизни. Селяне продавали плоды окрестных земель, скупая у городских поношенную одежду, мануфактуру, железные изделия; кое-где потихоньку приторговывали ворованным с завода инструментом, полосовым железом и углём.

Тетку Матрену я нашел быстро, среди молочных рядов. Она действительно взяла рыбу, хоть и поворчала для порядка на цены и что мол «рыба нынче не та пошла», всучив мне взамен несколько незнакомых бумажек, украшенных георгиевскими лентами и двуглавыми орлами.

— Шо бачишь? Не видал ищщо? Це ж «колокольчики», новые хроши деникинские!

Судя по номиналам, колокольчики эти были не в высокой цене. Вырученных денег хватило на мешочек соли, небольшой кулек пшена и даже на пару пряников для Веры и Яшки. Я прошелся по рядам, глазея на товары, прислушиваясь к разговорам. Люди обсуждали последние новости, цены, новые порядки. Чувствовалось, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается.

Дни потекли относительно спокойно. Отец снова пошел на завод — приказ нового начальства был строгий, всех мастеров обязали явиться. Он приходил домой усталый и молчаливый, но я знал — там, в цехах, снова начинали строить бронеплатформы. Только теперь уже для белых. Круговорот войны…

Казалось, жизнь возвращается в прежнее, хоть и тревожное, русло. Вернулось заводское начальство, возвращались помещики. На улицах появились патрули «государственной стражи», в городском саду Каменского, при большевиках открытом для всех, теперь могла прогуливаться только «чистая» публика. Но эта была лишь видимость порядка. Казаки, хоть и перестали грабить на улицах всех подряд, теперь ходили по домам более целенаправленно, «по наводке». Видимо, находились «доброжелатели», которые указывали, у кого и что можно взять. Ночью заходили к тем, кто считался «зажиточным», прямо в форме и при погонах, нередко — под началом собственных офицеров, и откровенно отбирали всё что приглянулось. Конечно, больше всего страдали коммерсанты-евреи, но доставалось и заводским мастерам, и рабочим — у кого мешок муки заберут, у кого поросенка, у кого самовар. Теоретически, с этим должна была бороться эта самая «государственная стража»; да только набранные силой молоденькие «гостражевцы» как огня боялись шкуровских фронтовиков-солдат. И все жалобы оказывались тщетны.

Однажды вечером к нам в хату прибежала Елена Петровна, мать Лиды. Глаза у нее были заплаканные, губы дрожали.

— Ох, Наталья Денисовна… — всхлипывала она, — к нам приходили… казаки…

— Да что ты⁈ — мать в ужасе всплеснула руками. — Что взяли?

— Патефон… «Зингер»… Одежду тоже. Платок мой пуховый забрали… — тут она разрыдалась. — Отец пытался не отдавать, так ему в зубы дали и револьвер наставили… А потом… потом они еще и рушники мамины, вышитые, забрали… Сказали, красивые, на портянки пойдут… Сволочи!

Я стоял, слушая ее сбивчивый, полный слез рассказ, и чувствовал, как во мне закипает бессильная ярость. Охранная грамота, лежавшая в кармане, защищала нашу семью, но она не могла спасти всех. Новая власть принесла не порядок, а лишь смену грабителей. И конца этому, казалось, не было видно. Похоже, несмотря на всю болтовню Деникина о «единой и неделимой», донцы и кубанцы совсем не рассматривали местных жителей как единокровных соотечественников. А что уж готовить о терских, гребенских казаках и горцах… Война продолжалась, и ее грязные, беспощадные волны захлестывали наш маленький городок, не щадя никого. И я, Ленька Брежнев, мальчишка с чужой душой и знанием будущего, пока мог лишь наблюдать за этим, стиснув зубы и копя в себе ненависть к этой бесконечной жестокости.

* * *

Относительное затишье, наступившее после приезда Деникина и открытия рынка, оказалось недолгим и обманчивым. Через пару дней по городу пронесся страшный слух, подтвердившийся к вечеру: состоялся первый расстрел. Утром, на площади возле костёла, у стены кирпичного склада выстроили несколько человек и привели приговор в исполнение. Говорили, что среди расстрелянных были те, кого выявили как «пособников красных» — кто-то работал в ревкоме, кто-то слишком много болтал, а на кого-то просто донесли. Была там и пара мужиков, которых опознали как бывших махновцев, затесавшихся в город. И все это — демонстративно, с зачитыванием наспех состряпанного судебного приговора, словно и правда тут соблюдали какой-то закон.

Эта новость ударила по мне тяжело. Одно дело — бои, перестрелки, смерть на войне. Другое — вот такой холодный, расписанный по пунктам расстрел безоружных людей. Моя охранная грамота, казавшаяся надежной защитой, вдруг показалась тонкой, ненадежной бумажкой. Что если завтра кто-то другой нашепчет штабс-капитану новую клевету? Что если этот найденный через Гинзбургов штабс-капитан уедет, а на его место явится другой, менее сговорчивый?

Поделать я пока ничего не мог, это я понимал. Но мысль о том, что белые здесь, в Каменском, надолго и всерьез, и что они будут укрепляться, не давала покоя. Отец снова работал на заводе, снова строил бронеплатформы. Только теперь — для Деникина. И эта мысль была особенно невыносимой. Не дать им обзавестись собственным бронепоездом! Или, по крайней мере, максимально задержать его постройку. Вот что вертелось у меня в голове. Диверсия. Маленькая, незаметная, но эффективная. Но как? Как попасть на завод, к отцу? Туда теперь просто так не пройдешь, охрана. Нужно было думать.

В воскресенье полгорода потянулось в церковь — кто по велению души, кто из страха перед новой властью, демонстрируя лояльность. Мы же с Костиком и Гнаткой, как обычно, направились на наш «пляж». Солнце пекло, Днепр манил прохладой. Настроение было не самым радужным после вчерашних новостей, но сидеть дома было еще тошнее.

Мы шли по пыльной улице, огибая базарную площадь, когда дорогу нам преградила знакомая компания. Впереди, расставив ноги и уперев руки в бока, стоял Казимир Зданович — Козлик. За его спиной маячили четверо его прихвостней, здоровенных лбов из Верхней колонии, всегда готовых подлизаться к сильному и поучаствовать в какой-нибудь пакости. Один, я знал, был сыном белого урядника, другой — из семьи железнодорожного начальства. Короче, «мажоры».

— Тю, гляньте-ка, кого я вижу! — протянул Козлик с издевательской ухмылкой. — Шликлетный большевик! Куда это вы намылились, господа красная гвардия? Молиться за упокой души своих комиссаров?

Лицо его было перекошено от злобы и торжества. Видимо, численный перевес придал ему куража.

— Тебе какое дело, Козлик? — спокойно ответил я, останавливаясь. — Иди своей дорогой, не мешай.

— Ах, не мешай? — Козлик шагнул ближе, его противные маленькие глаза зло сузились. — Это ты мне, Ленька Брежнев, смеешь указывать? Да ты никто, быдло драное! Вы все, краснопузые, скоро на столбах висеть будете!

— За словами следи, казлина, — процедил я, выступая вперед. — Не тебе пасть разевать. Сам-то небось уже сапоги белым лижешь, полячишка?

— Что⁈ — взвизгнул Козлик. — Слушай сюда, большевистская сволочь! Скоро тут будет Ржечь Посполита, как в прежние времена, и это ты будешь лизать мои сапоги! А ну, хлопцы, дадим им понюхать каменской землицы!

Его дружки, как по команде, ринулись на нас. Их было пятеро, нас — трое. Раньше, еще пару месяцев назад, такая стычка закончилась бы для нас плачевно. Мы бы точно огребли по полной. Но сейчас… сейчас что-то изменилось. Наши «тренировки» на пустыре не прошли даром! Мы стали сильнее, выносливее, злее… а главное — техничнее.

Первого, самого ретивого, Гнатка встретил славным ударом в челюсть. У меня аж сердце запело, как услышал, как клацнули зубы этого типа! Юнец охнул и повалился на землю. Костик, хоть и был не таким сильным, как Гнатка, но вертелся юлой, уворачиваясь от ударов и швыряя соперников в пыль прекрасно отработанными борцовскими приемами. Я же решил продемонстрировать весь свой репертуар. Удар локтем в солнечное сплетение одному, головой в морду другому, тыльной стороной ладони в нос — третьему… И свинчатка тоже пошла в дело. Зря ее, что ли, мастрячили?

Драка, должно быть, длилась недолго, но мне показалось, что прошла вечность. Козлик, увидев, что его «армия» терпит явное поражение, попытался было сбежать, но я догнал его и свалил на землю. Несколько точных ударов — и он заскулил, закрывая лицо руками.

Через пару минут все было кончено. Двое из нападавших валялись на земле, постанывая. Остальные, включая Козлика, подхватив своих побитых товарищей, поспешно ретировались, бросая в нашу сторону злобные взгляды и угрозы.

Мы стояли посреди улицы, тяжело дыша, отряхивая пыль с одежды. У Костика была разбита губа, у Гнатки под глазом наливался синяк. У меня тоже саднила скула и гудели кулаки. Но на душе было какое-то злое удовлетворение. Мы не просто отбились — мы победили. Мы смогли дать отпор тем, кто был сильнее и многочисленнее.

— Ну что, Козлик? — крикнул Гнатка вслед убегающим. — Попробовал землицы? Еще хочешь?

— Ладно, пошли, — остановил его я. — Ну их нахрен, уродов.

Мы пошли дальше, к ближайшей колонке, возбужденно обсуждая подробности драки.

— Видал, как я тому верзиле в дыню заехал? — хвастался Костик, вытирая кровь с губы. — Он аж присел!

— А ты, Ленька, ловко этого, второго, подсек! — восхищался Гнатка. — И откуда только ты такие штуки знаешь?

Найдя колонку, мы остановились умыться — смыть пыль, кровь и охладить разгоряченные физиономии. Синяки и ссадины ныли, но это была приятная боль победителей. Что поделать — тут иначе нельзя; не умеешь драться — ходи по улицам осторожно! Солнце все еще пекло, но на душе было как-то легче. Разговоры снова вернулись к обычным мальчишеским темам — кто дальше камень бросит, кто быстрее плавает, какие новые слухи ходят по городу.

И тут вдруг из-за угла выехала кавалькада. Несколько казаков верхом, с шашками наголо, в неизменных мохнатых папахах и выцветших, с соляными разводами от высохшего пота, гимнастерках. Они ехали неспешно, но с таким видом, будто вся улица принадлежит им. А посреди них медленно катилась обычная городская пролетка, запряженная парой неказистых лошадок.

Мы посторонились, пропуская всадников. И тут я увидел то, отчего у меня похолодело внутри. В пролетке, сгорбившись, сидел человек. Но лица его не было видно — на голову ему был грубо натянут холщовый мешок, завязанный у шеи веревкой. Руки его, судя по всему, были связаны за спиной. Судя по кровавым пятнам на мешковине, он был крепко избит. Рядом с ним сидел еще один казак, державший наготове винтовку.

Казаки, конвоировавшие пролетку, просто светились от самодовольства. Они переговаривались между собой, громко смеялись, бросая торжествующие взгляды на редких прохожих, испуганно жавшихся к стенам домов.

— Ну, уважим начальство! — донесся до нас обрывок фраз. — Вот это улов! Не зря старались!

— Да уж, теперь-то он попляшет! — подхватил другой, скалясь в щербатую улыбку. — Птичка ва-а-ажная попалась! Сам… — он понизил голос, и остаток фразы потонул в цокоте копыт и скрипе колес.

Я смотрел на эту пролетку, на сгорбленную фигуру с мешком на голове, и сердце мое сжималось от дурного предчувствия. Высокий, сутуловатый… Костенко? Неужели Костенко!

Мысль эта обожгла меня, как кипятком. Неужели тот старый рыбак все-таки донес? Или Свиридов… нет, Свиридов не мог, он же сам подпольщик… Но кто же тогда?

— Гляди-ка, кого-то важного везут, — пробормотал Костик, с любопытством глядя вслед удаляющейся процессии. — Может, комиссара какого поймали?

— Или просто бандита, — пожал плечами Гнатка. — Одного поймают, другой на его место придет.

Но я не мог отделаться от страшной догадки. Если это Костенко… Значит, все мои усилия были напрасны. Несомненно, его ждут пытки и расстрел. И, очень возможно, что контрразведчики смогут выбить из него мое имя, или имя Свиридова. Тогда нам конец.