Глава 19

Мы шли дальше по пыльным улицам городка. Ребята болтали, но я не слышал их — мысли мои, тяжелые, как чугунные гири, были сейчас далеко отсюда. Образ человека с мешком на голове неотступно стоял перед глазами. Костенко? Неужели Костенко? Эта мысль билась в висках, мешая дышать. Если его схватили, если он заговорит… Конец. Конец всему — мне, семье, Свиридову…

Я так погрузился в свои мрачные размышления, что не сразу заметил, как отстали мои друзья. Они шли чуть позади, переговариваясь вполголоса, и то и дело бросали на меня удивленные взгляды. Наконец Костик не выдержал.

— Ленька, ты чего сегодня такой скучный? Будто воды в рот набрал. Случилось чего?

— Да нет… ничего, — буркнул я, стараясь выглядеть беззаботным. — Просто задумался.

— Задумался он! — фыркнул Костик. — Так задумался, что чуть под коня не угодил на площади. И сейчас вон, идешь, как в воду опущенный. Глянь на себя — бледный какой.

— Точно, Лень, — поддержал его Гнатка, внимательно глядя мне в лицо. — Не заболел часом? Или казаков этих испугался?

— Да отстань! И ничего я не испугался! — огрызнулся было я, но тут же осекся. Отнекиваться было глупо, они же не слепые. Да и поговорить с кем-то, пусть и не раскрывая всей правды, было необходимо, чтобы не сойти с ума от неизвестности.

— Просто… жалко его стало. Ну, того, кого они везли.

— Жалко? — удивился Костик. — Кого жалеть-то? Может, бандита какого поймали или шпиона. Мало ли их тут шатается.

— А может, и не бандита, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Может, красного командира какого… Комиссара…

— Ну и что? — пожал плечами Костик. — Нам-то что? Теперь другая власть!

— Да не в том дело… — я помолчал, собираясь с мыслями. — Просто… вот Костенко тот же… Комендант ихний… Он же не такой был, как эти… офицеры белые. С ним хоть поговорить можно было. И порядка при нем больше было, а теперь вон казаки эти по домам шастают, последнее отбирают. Расстреливают, грабят… Сад вон опят заперли, дворника поставили, он всех гоняет. Одним «господам» жизнь, а нам — опять шапку ломай.

— Да! — подхватил Коська. — Отец говорит, теперь на заводе рабочие снова должны шапки снимать перед начальством и кланяться.

— Во-во. Все как баре, ходят, носы кверху. Да и офицер этот, что мне грамоту дал, он, конечно, помог, но такой из себя важный, слова лишнего не скажи! Жалко, если хорошего человека схватили, пусть он и красный.

Я замолчал, искоса наблюдая за реакцией друзей. Костик слушал с любопытством, Гнатка — хмуро, но без враждебности. Кажется, мои слова не вызвали у них отторжения.

— Ну, может, и правда, — неуверенно протянул Костик. — Отец тоже говорит, что при красных хоть и голодно было, но грабежей таких не было… А сейчас — не знаешь, чего ждать.

— А может, пошли в город, к базару, разузнаем, кого поймали? — предложил я. — Все равно делать нечего, скукотища!

Идея разведать обстановку, подстегнутая любопытством и скукой, пришлась им по душе. Мы повернули обратно, к центру. На базарной площади и в прилегающих переулках уже вовсю обсуждали утреннее событие. Слухи ползли, как змеи, обрастая подробностями и домыслами.

— … комиссара важного взяли, говорят! — шептала одна торговка другой у лотка с зеленью. — Бают, руководил всем подпольем ихним! Ночью облаву устроили, в доме взяли!

Сердце мое замирало при каждом новом обрывке разговора. Комиссар… подполье… Неужели Костенко? Я старался держаться спокойно, но внутри все сжималось от страха. Мы слонялись по площади, прислушиваясь к разговорам, спрашивая у знакомых мальчишек.

И вскоре пришли более точные сведения. Один из гимназистов, сын чиновника из новой управы, важно сообщил нам:

— Да не, не комиссара! Бери выше — самого Арсеничева взяли! Того самого, что в ревкоме председателем был! Ночью, у себя дома. Этот гад всех их подпольщиков знает. Теперь у него всё выпытают, и всех их повяжут!

Арсеничев! Не Костенко! Я выдохнул с таким облегчением, что едва не пошатнулся. Ноги вдруг стали ватными. Слава Богу, не Костенко! Он в безопасности, на том берегу. Мои усилия не пропали даром.

Но облегчение тут же сменилось другим чувством — тревогой и каким-то неприятным уколом совести. Арсеничев… Тот самый товарищ Арсеничев, который поверил мне, мальчишке, который помог вернуть отца с рытья окопов на завод, под бронь. Пусть он и красный, но он тогда помог моей семье. А теперь он в руках белых. И участь его предрешена — расстрел. Как и тех, первых…

Но тут меня будто накрыло холодной волной: до сознания дошел смысл фразы «выпытают и всех повяжут». Т-твою мать! Его же пытать будут! С первых лет появления в городе белых ходили упорные слухи, что деникинская контрразведка — ОСВАГ — это сборище отъявленных мерзавцев, не останавливающихся ни перед чем в желании выбить из попавшего к ним нужные показания. А значит… Значит, если Арсеничев расколется, они запросто могут выйти на Свиридова. А от Свиридова недалека дорожка и до меня…

Ай-яй-яй-яй, что-то надо с этим делать! Но что и как? Что я могу? Я — двенадцатилетний пацан с сомнительной репутацией и бумажкой от штабс-капитана, которая защищала только меня и мою семью. Влезть в это дело — значило подписать себе смертный приговор.

— Ну что, Ленька, отлегло? — Костик заглянул мне в лицо, ожидая увидеть перемену в моем настроении. — Не твой знакомый?

— Нет, — соврал я. — Просто все равно жалко человека. Хоть он и ревкомовец.

Мы побрели домой. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени на пыльные улицы. Я думал об Арсеничеве, его обреченном, безнадёжном положении, и о своем бессилии. Мое знание будущего, моя взрослая душа в теле подростка — все это было бесполезно перед лицом жестокой реальности гражданской войны. Я мог помочь одному, другому, но рядом тем временем ломались тысячи судеб. А мне между тем надо было выживать, любой ценой карабкаясь наверх.

* * *

Уже у самого дома я попрощался с Костиком и Гнаткой. Они пошли по домам, я же, немного помедлив, повернул обратно. Облегчение от мысли, что в пролетке везли не Костенко, было огромным, но мысль об Арсеничеве не давала покоя. Я чувствовал себя обязанным хоть что-то предпринять, хотя и понимал всю опасность и почти полную безнадежность этой затеи. Единственный, к кому я мог обратиться за советом и помощью, был Свиридов.

И вот я снова петляю по знакомым переулкам, стараясь не привлекать внимания. Добравшись до дома рабочего-инструментальщика, я постучал условным стуком. Дверь открыл сам Свиридов. Лицо его было мрачнее тучи, пушистые седые усы уныло обвисли.

— Заходи, Ленька, — сказал он тихо, пропуская меня внутрь. — Слыхал уже?

— Про Арсеничева? Да, — кивнул я. — Только что на базаре узнал. Ужас… Его… расстреляют?

— А то как же? — горько усмехнулся Свиридов, закрывая дверь на засов. — Председатель ревкома, старый большевик — еще при царе стачки организовывал! Такие им поперек глотки, таких они не милуют. Будут теперь показания выбивать… Чистка начнется.

— А… помочь ему никак нельзя? — спросил я прямо, глядя ему в глаза. — Может, подполье сможет его отбить? Или побег устроить?

Свиридов тяжело вздохнул и покачал головой.

— Отбить? Чем? Нас тут горстка осталась, надежных-то. Да и сидит он теперь под усиленной охраной, в комендатуре, небось. Побег? Тоже нереально. Охрана, решетки… Нет, Ленька, тут уж… — он замолчал, сжимая кулаки. — Вот если бы… если бы ствол ему как-то передать… Револьвер… Он бы живым не дался. Он мужик — кремень. Хоть одного-двух гадов с собой бы утащил, а потом… чтоб под пытками никого не выдать… — он снова замолчал, видимо, представляя эту страшную картину.

Мысль о самоубийстве мне не нравилась, она противоречила всему моему нутру, выработавшемуся в прошлой жизни. Но я понимал логику Свиридова, подпольщика времен гражданской войны: лучше смерть, чем предательство под пытками. И тут я вспомнил. Пистолет! У меня же был пистолет! Тот самый браунинг, который я когда-то вытащил у григорьевского сотника и спрятал под крышей дровяного сарая. Маленький, потёртый, но, кажется, вполне рабочий.

— Иван Евграфович, — сказал я, понизив голос. — Ствол… У меня есть. Браунинг. И патроны к нему — полная обойма.

Свиридов резко поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом надежда, смешанная с недоверием.

— Прям браунинг? У тебя? Откуда?

— Неважно откуда, — отрезал я. — Главное — есть. И я готов его отдать. Только… как передать-то? В комендатуру ведь не пройдешь просто так.

Глаза Свиридова загорелись решимостью.

— Передать… Это уже наша забота, — сказал он твердо. — Найдем способ. Человек завсегда найдётся — распропагандировать, подкупить… Главное — чтоб ствол был! Ты сможешь его принести? Быстро, пока комендантский час не начался?

— Смогу, — кивнул я. — Сейчас же принесу!

Я выскочил из дома Свиридова, чувствуя одновременно страх и какое-то странное, лихорадочное возбуждение. Я снова был в деле, снова делал что-то важное, рискованное.

Добежав до дома, столкнулся с матерью на крыльце.

— Ленька, ну наконец-то! А ну, бери ведра — воды нет ни капли! Отец с работы придет уставший, а ему и умыться нечем! Давай, живо!

Пришлось подчиниться. Таскать тяжелые ведра от колонки, стоять в очереди с такими же, как я, мальчишками и бабами, слушать их пересуды… Это казалось невыносимо долгим и нудным после только что принятого решения. Но ослушаться матери я не мог.

Лишь когда солнце начало клониться к закату, я смог незаметно пробраться к себе в каморку, где в тайнике, под старым сундуком, был спрятан браунинг. Я достал его — холодный, тяжелый металл приятно лег в руку. Проверил механизм, патроны. Завернул револьвер в тряпку и сунул за пазуху.

Нужно было идти к Свиридову. Снова крадучись, оглядываясь по сторонам, я вышел на улицу. Сумерки сгущались, зажигались редкие огни в окнах. Я уже почти добрался до нужного переулка, как вдруг услышал пьяные крики и конский топот. Из-за угла выехала группа казаков — те самые, что утром конвоировали Арсеничева! Теперь они были явно навеселе, горланили песни, размахивали нагайками. Видимо, праздновали удачную «охоту» и полученные наградные.

— … а он, комиссар-то, важный какой был! А как взяли — сразу сник! — горланил один, перевешиваясь с седла.

— … атаман по тыще «ленточек»* каждому отвалил! Гуляем, братцы! — вторил ему другой.

Я пулей метнулся за ближайший плетень, затаился за кустами. Сердце бешено колотилось. Только бы не заметили! Пьяные казаки еще опаснее трезвых! Лишь когда они прогрохотали мимо, не обратив на меня никакого внимания, и скрылись за поворотом, я перевел дух и, убедившись, что улица пуста, выскользнул из своего укрытия.

Через пару минут я уже снова стучал в окно Свиридову. Он впустил меня, лицо его было напряженным.

— Ну что, Ленька? Принес?

Я молча кивнул и вытащил из-за пазухи сверток, развернул тряпку. Свиридов взял браунинг. Его опытные руки привычно проверили оружие.

— Хорошая машинка, — одобрительно хмыкнул он. — Бельгиец? Надежный. Патроны есть?

— Семь штук, в обойме. Больше не было.

— Хватит, — кивнул Свиридов, пряча револьвер во внутренний карман своей куртки. — Ему много и не надо… Спасибо, Ленька. Ты… ты настоящий товарищ.

Он помолчал, потом уже тише добавил:

— Теперь иди домой. И забудь про это. Никому ни слова. Будто и не было ничего. Так надо.

— Я понимаю, Иван Евграфович.

— Иди. Будь осторожен!

Я вышел из его дома, чувствуя странную пустоту внутри. Я сделал то, что считал нужным. Передал оружие обреченному человеку, чтобы дать ему шанс умереть достойно. Правильно ли я поступил? Не знаю. Но что сделано — то сделано.

Я вернулся домой поздно, когда уже совсем стемнело. Улицы были тихи и пустынны, лишь изредка где-то вдалеке слышался пьяный хор, под вторящий ему лай собак нестройно распевавший казачью песню. Чувствовалась огромная усталость — и физическая, от всей этой беготни и напряжения, и моральная, от пережитого страха.

Дома горела лампа. Отец сидел за столом на кухне, хмурый, осунувшийся. Он вернулся с завода поздно, и вид у него был неважный. Мать уже спала, Вера и Яшка тоже сопели в своих койках.

— Где был? — спросил отец глухо, не поднимая головы от стакана с холодным чаем.

— Да так… гулял… — неопределенно ответил я, садясь напротив.

— Гулял… — повторил он с горечью. — Гуляй, пока гуляется! А вот у нас на заводе дела — хуже некуда.

Он поднял на меня усталые глаза.

— Администрация совсем заела. Деникинцы требуют с них бронепоезда. Не один, а сразу несколько! Да чтоб лучше, чем у красных! Ну, главуправляющий Пионтковский и зам его Шехтер и наобещали им. А из чего его строить-то? Стали подходящей нет почти. Все запасы красные вывезли или на тот первый поезд ушло. А та броня, что я тогда придумал… ну, ты помнишь, с прослойкой… так для нее тоже материалов не хватает. Ни рессорной стали нет, ни кокса, ни цемента, ни-че-го нет! Завтра вот снова собирают совещание, будут решать, что делать. Головой бьёмся, а толку…

Отец замолчал, тяжело вздохнул. Он явно ожидал от меня какой-то подсказки, как тогда, когда я «придумал» идею с многослойной броней. Он уже привык видеть во мне не просто сына, а какого-то невесть откуда взявшегося советчика, способного находить нестандартные решения. Но сейчас я промолчал.

«Нет, бать, извини, — подумал я про себя. — Одно дело — помочь красным, которые хоть как-то против бандитов стояли и которых я, по своему „послезнанию“, считал будущей силой. И совсем другое — помогать этим… белым… строить оружие против своих же. Нет уж. Хватит. Пусть сами выкручиваются».

Кажется, я увидел разочарование в глазах отца, но продолжал молчать.

— Не знаю, бать, — сказал я наконец тихо. — Тут я тебе не советчик. Сам видишь, времена какие… Может, и не надо им помогать слишком сильно? Переждать надо…

Отец посмотрел на меня долго, потом кивнул, словно поняв что-то.

— Переждать… Может, ты и прав, сынок. Переждать, пережить…

На следующий день по Каменскому пронеслась новая весть, затмившая даже разговоры о приезде Деникина и предстоящих реквизициях. Ночью в здании комендатуры, где содержался арестованный Арсеничев, раздались выстрелы. Председатель ревкома, когда его привели на очередной допрос, открыл пальбу из невесть откуда появившегося у него браунинга. Он пристрелил допрашивавшего его офицера, двух казаков из конвоя, вырвался на свободу, прыгнув в окно на кусты сирени, и только здесь был застрелен часовыми, стоявшими у ворот комендатуры.

Город гудел, как растревоженный улей. Одни шептались с восхищением — вот, мол, настоящий революционный комиссар, не сдался живым! Другие — с ужасом и злорадством. Белая контрразведка рвала и метала. Как оружие попало к арестованному? Кто передал? Начались повальные обыски у тех, кто был хоть как-то связан с Арсеничевым или подозревался в сочувствии красным. Несколько человек были арестованы по подозрению в пособничестве. Атмосфера страха снова сгустилась.

Я слушал эти разговоры, стараясь не выдать своего волнения. Сердце колотилось при мысли о том, насколько близко я подошел к краю пропасти. Но одновременно я чувствовал и какое-то мрачное удовлетворение. Арсеничев ушел непобежденным, не выдав никого под пытками. И мой браунинг сослужил ему последнюю службу.

«Хорошо, что я никому про него не рассказывал, — думал я, возвращаясь домой с базара, где слухи передавались из уст в уста. — Ни Костику, ни Гнатке… Никому. Меньше знают — крепче спят. И я целее буду».

Это был еще один жестокий урок этой войны: молчание — золото, а доверие — опасная роскошь. Я снова был один со своими тайнами, со своим знанием будущего и со своим страшным опытом прошлого. И эта ноша становилась все тяжелее. Но другого пути у меня не было: нужно было выворачиваться, выживать, и ждать своего часа. Часа, когда я смогу не просто наблюдать за событиями, но и влиять на них. Часа, когда Ленька Брежнев, мальчишка из Каменского, сможет, наконец, развернуть свою игру.

Прошло несколько дней. Страсти, вызванные дерзкой смертью Арсеничева и последующей облавой контрразведки, понемногу улеглись. Обыски стали реже, аресты прекратились — то ли не нашли никого, то ли решили пока не будоражить город сверх меры. Жизнь, как вода сквозь пальцы, утекала в привычное русло страха, слухов и бытовых забот. Отец по-прежнему ходил на завод, мрачный и молчаливый, и возвращался поздно, пахнущий металлом и безысходностью. Я старался не лезть к нему с расспросами, понимая, что работа на белых не приносила ему удовольствия, но молчание по поводу бронепоезда, кажется, проложило между нами какую-то незаметную трещину.

Я слонялся по городу, встречался с Костиком и Гнаткой на нашем «пляже», боролся, гонял тряпичный мяч, играл в городки и лапту, в расшибалочку и даже в карты, но мысли мои постоянно возвращались к заводу, к отцу, и к этим самым бронеплатформам, которые он строил теперь для врага.

«Ну что, Леонид Ильич, будущий Генеральный секретарь ЦК КПСС, — думал я, размышляя душными бессонными ночами. — Батька-то твой — тю-тю! Работает на белых… Строит им бронепоезда. А что потом? Красные ведь вернутся, это неизбежно, как восход солнца. И что тогда? Кто будет разбираться, по своей воле он работал или под принуждением? „Служил у белых“. Это же клеймо на всю жизнь! И как вы, извините, собираетесь в этаких условиях делать партийную карьеру? Тут в живых бы остаться! Ведь впереди 1937 год! Пришьют тебе бдительные товарищи из НКВД этакой ярлычок: „сын пособника белогвардейцев“. И всё, туши свет, клади партбилет! Сколько таких вот мастеров, инженеров, просто рабочих, волею судеб оказавшихся не на той стороне в Гражданскую, сгинуло тогда без следа? Тройка, десять минут — и к стенке. Или в лагерь, ёлки валить на Колыме…»

Эта мысль вскоре стала невыносимой. Всё, чего я добивался, могло из-за этого пункта биографии пойти прахом. Нет, этого нельзя допустить; нужно что-то делать, причём с ейчас, пока ещё не поздно. Нужно как-то… реабилитировать отца. Заранее. Создать ему другое реноме.

«Пособник белых — это скверный пункт биографии. А вот подпольщик, саботажник, может быть, даже, диверсант — о, это совсем другое!… — размышлял я, ворочаясь с боку на бок. — Конечно, сам Илья Яковлевич ни за что не пойдёт на такое. Он упорно придерживается своей линии „я вне политики“.Но это ничего: главное, чтобы на заводе был налицо сам факт диверсии, попытки помешать белым. А представить потом дело так, будто бы мой отец был к этому причастен — это уже вопрос пропаганды. Возможно, довольно и того, чтобы его „ошибки“, „недосмотр“, его „неправильные“ технические решения выглядели для красных не как халатность, а именно как саботаж. Но как это все устроить, как зафиксировать? Нужен кто-то… кто-то из подполья. А кто у нас в подполье? Свиридов!»

Да, Иван Евграфович мог хотя бы знать о тех «трудностях», которые «вдруг» возникнут при постройке бронепоезда. И потом, в нужное время, засвидетельствовать, что их сознательно устроил мой отец. Да, это был опасный, извилистый, но вполне возможный путь обелить мою биографию.

Но для этого мне нужно было попасть на завод. Быть рядом с отцом, видеть, что происходит, понимать, где можно «помочь» возникнуть этим трудностям. И, возможно, стать связующим звеном между отцом (пусть и не знающим об этом) и Свиридовым.

*ленточки — то же что и «колокольчики» — деникинские деньги.

* * *

Бизнесмен, циник, везунчик. Таким я был, пока меня не настигла пуля киллера. Но не убила, а отбросила назад, в девяностые. Время, когда я был нищим студентом, получавшим от гопников направо и налево. Но кто сказал, что я собираюсь повторить свою жизнь? Нет, я планирую круто ее изменить! И помогут мне в этом… видеоигры. «Камень 1993» 1 том — https://author.today/work/370409