Глава 20

Разговор с отцом о его работе на белых и мои собственные мрачные размышления о будущем не давали мне покоя. Просто сидеть и ждать, пока красные вернутся и начнут разбираться, кто кому служил, было нельзя. Нужно было действовать, создавать отцу… алиби на будущее. Идея диверсии на заводе, саботажа постройки бронепоезда, казалась единственным выходом. Но для этого нужно было попасть на завод, причём регулярно и легально.

Вечером, когда отец вернулся с работы, усталый, с чёрными от машинного масла руками, я подошел к нему с заранее продуманной просьбой.

— Бать, — начал я как можно беззаботнее, — а можешь брать меня с собой на завод иногда? Хоть ненадолго!

Отец удивленно поднял кустистые брови.

— На завод? Тебя? Зачем это еще? Мал еще по цехам шастать. Опасно там. Аль снова изобретательствовать пожелал?

— Да надоело по улицам бакланить! — ответил я с видом первого пионера, прикладывающегося к отрядному знамени. — Хочу полезным быть. Может, на что-то и сгожусь? Ну, там, воды принести, чаю заварить, инструмент какой поднести… Все равно я тут без дела болтаюсь. А так — и при деле буду, и может, копейку какую заработаю на хлеб. Сам видишь, как туго стало.

Я видел, что мои слова задели его за живое. Мысль о том, что я, его старший сын, хочу помочь семье в трудное время, явно импонировала ему. И, возможно, мысль о том, чтобы я был рядом, под присмотром, а не болтался неизвестно где по улицам, тоже сыграла свою роль. Он помолчал, раздумывая.

— Ну, не знаю, Ленька! Работа там серьезная, не до мальчишек. Да и начальство новое, порядки строгие. Ты бы лучше матери помогал — вон как она убивается!

— Да я ж только в обед! — нашелся я. — Когда у вас перерыв. Чтобы под ногами не мешаться. Чайку там рабочим заварю, они отдыхать сядут, а я кружки помою, приберусь по мелочи. А с мамкой что — с мамкой мне скучно. Бабские дела, они же не для нас! Я уж большой, на заводе хочу! Ну, бать!

Моя настойчивость, видимо, возымела действие. Отец еще подумал, потом махнул рукой.

— Ладно. Поговорю с мастером завтра. Может, и разрешит. Только уговор: под ногами не путаться, куда не просят — не лезть, и слушать меня во всем! Понял?

— Понял, понял! Спасибо!

Итак, первый шаг был сделан.

Отец действительно договорился. Малиновский, мастер цеха и старый знакомый отца, хоть и ворчал, но разрешил мне приходить на завод во время обеденного перерыва. Мне выписали временный пропуск — клочок картона с печатью — и теперь я мог легально проходить через проходную.

Мои «обязанности» были простыми: притащить кипятка из титана, заварить в большом жестяном чайнике густой «солдатский» чай, разлить его по кружкам рабочим отцовской бригады. Потом, пока они обедали скудной снедью и курили самокрутки, я собирал и мыл кружки, подметал вокруг верстаков, выполнял мелкие поручения — сбегать за каким-нибудь инструментом в кладовую, передать записку в соседний цех. Короче, принеси-подай, и все такое прочее. Рабочие относились ко мне по-доброму, по-свойски, подшучивали, иногда угощали куском хлеба. Я старался быть незаметным, но внимательно слушал их разговоры, смотрел, как идет работа, запоминал расположение станков, материалов, готовых частей бронеплатформ.

Настроения среди рабочих ходили пессимистические: все понимали, что, кто бы ни победил — лучше от этого не станет. И мужики тупо тянули свою лямку, ехидно посмеиваясь над зажигательными речами агитаторов из эсэров и иногда просачивавшихся на завод «самостийщиков».

Помимо постройки новых платформ, в наш цех вскоре пригнали на ремонт еще один бронепоезд, потрепанный в недавних боях. Он стоял на запасном пути, массивный, закопченный, с пробоинами в броне, со следами пожара. Ремонт шел полным ходом, рабочие меняли поврежденные листы, латали дыры, перебирали механизмы орудийных башен.

И вот однажды, во время обеденного перерыва, я оказался рядом с этим ремонтируемым поездом. Рабочие разошлись, в цеху было относительно тихо, только гудели где-то в отдалении трансмиссии да шипел пар в котельной. Я увидел, как двое слесарей возятся с колесной парой одной из платформ, сняв тяжелую крышку буксы — коробки, в которой вращалась ось. Они вычищали старую, загустевшую смазку, смешанную с грязью.

— Эх, песочку бы сюда горсть, — вполголоса проворчал один из них, вытирая руки ветошью. — Чтобы подшипник этот клятый побыстрее накрылся у них… Встали бы где-нибудь в чистом поле, передохнуть от побед, язви их налево!

— Цыц ты! — шикнул на него второй, оглядываясь. — Языком, как помелом, мелешь! Услышит кто — и меня за компанию на цугундер возьмут!

Они быстро закрыли буксу, залили свежую смазку и ушли курить. А я замер, пораженный этой фразой. Песок в смазку! Ну конечно же! Простейшая, но дьявольски эффективная диверсия! Мое «послезнание» тут же подсказало: абразив, попавший в подшипник, особенно в таком нагруженном узле, как букса вагона, вызовет быстрый износ, перегрев и, в конечном итоге, заклинивание или разрушение. Поезд встанет. Может, не сразу, но через несколько десятков, максимум сотню верст — точно.

Эта идея захватила меня. Это было то, что нужно! Незаметно, без взрывов и пожаров, но наверняка вывести из строя вражеский бронепоезд. Осталось только продумать детали.

Где взять песок — не вопрос. Его полно вокруг — на заводском дворе, у реки, да где угодно. Пронести незаметно горсть-другую в кармане — тоже не проблема.

Когда это сделать? Идеальный вариант — во время обеденного перерыва, когда большинство рабочих отдыхает, а охрана не так бдительна. Или поздно вечером, когда отец будет заканчивать смену, и я смогу под каким-нибудь предлогом задержаться в цеху.

Куда сыпать? В буксы колесных пар. Именно там находятся подшипники, самые уязвимые к абразиву узлы ходовой части. Доступ к ним относительно прост — нужно лишь открутить или сдвинуть крышку.

Главный вопрос — сколько? Сколько песка нужно, чтобы диверсия удалась, но не была обнаружена сразу? Если насыпать слишком много, подшипник заклинит почти мгновенно, еще при маневрах на заводских путях. Тогда сразу поймут, что это саботаж, начнут искать виновных, и подозрение падет на рабочих цеха, на отца. Этого допустить было нельзя. Нужно было рассчитать так, чтобы поезд смог выйти с завода, проехать какое-то расстояние — вёрст пятьдесят-сто, — и только потом встать где-нибудь в пути. Чтобы поломка выглядела как следствие износа, плохой смазки, тяжелых условий эксплуатации. Короче, чтобы все было естественно.

Я прикинул. Буксы — узел массивный, смазки там много. Горсть песка, равномерно распределенная в смазке, не вызовет мгновенного заклинивания. Но мелкие песчинки будут работать как наждак, постепенно разрушая поверхности трения. Точно рассчитать, когда подшипник накроется, было, конечно, невозможно, но интуиция и технические знания из прошлой жизни подсказывали: нужна не одна горсть, а, пожалуй что, несколько, и, разумеется — в каждую буксу платформы. Но и не слишком много — так, чтобы процесс разрушения был постепенным, но неотвратимым.

План начал вырисовываться. Опасный, требующий хладнокровия и точности. Но я уже чувствовал, что вполне могу это сделать. Оставалось только выбрать подходящий момент и не попасться.

Возможность легально бывать на заводе, пусть и всего пару часов в день во время обеденного перерыва, сделала меня в глазах Костика и Гнатки почти взрослым. Они немного завидовали мне, когда я, возвращаясь с завода, в красках (иногда для важности немного привирая) рассказывал о гудящих станках, об огромных механизмах, о том, как льется расплавленный металл или как отец со своей бригадой ловко управляется с тяжелыми броневыми листами.

— Везет тебе, Ленька, — вздыхал Костик, когда мы в очередной раз собрались на нашем «пляже» после моих «трудовых будней». — Настоящим делом занят. А мы тут… все в песке возимся.

— Да какое там дело, — отмахивался я, хотя в душе мне было приятно их признание. — Чай заварить да кружки помыть — невелика работа. Под ногами только мешаюсь.

— Все равно! — не унимался Коська. — Ты ж на заводе! Видишь, как все там устроено. Может, и сам потом мастером станешь, как твой батя.

Конечно, несмотря на мою новую «работу», мы не бросали наших тренировок на берегу. Борьба, метание камней, бег наперегонки — все это продолжалось с прежним азартом. После той давней победы над Козликом мы чувствовали себя увереннее, и занятия эти приобрели новый смысл — мы становились сильнее, учились постоять за себя. Ну а потом, после очередной схватки, сидя на теплом песке, отдыхая и глядя на лениво текущий Днепр, мы болтали о том о сём. Однажды разговор как-то сам собой зашел о будущем — кем бы кто хотел стать, когда вырастет. Это были наивные, порой явно несбыточные мечты в это смутное время, но они помогали отвлечься от суровой реальности.

— Я бы телефонистом пошел, — мечтательно протянул Костик, глядя на паутину проводов, тянувшихся от заводского управления и вдоль железнодорожного пути. — Вот это работа! Сидишь себе в тепле, в наушниках, всех соединяешь… И все новости первым узнаешь! Кто кому звонит, о чем говорят… А захочешь — сам можешь с кем угодно связаться! И почет опять же. Вон, отец Лиды, Николай Валерьяныч, телефонным техником служит — все его уважают. И деньга, говорят, хорошая за это идёт!

— Телефонный техник… — хмыкнул Гнатка, который до этого молча ковырял палкой песок. — Скукота. Сидеть на одном месте, в проводах ковыряться, чужие разговоры слушать… То ли дело — вольным человеком быть! Как… ну, как махновцы!

Мы с Костиком удивленно переглянулись.

— Махновцем? — переспросил я. — Ты это, брат, серьезно? Это ж бандиты, натуральные бандиты!

— И вовсе не бандиты, а идейные анархисты! — горячо возразил Гнатка. Глаза его загорелись знакомым упрямым огнем. — Они за настоящую волю бьются! Чтоб без панов, без буржуев, без комиссаров! Делай, что сам хочешь, никому шапку не ломай! А если кто не по правде живет — так ему и в рыло можно дать, чтоб знал! Вот это жизнь! Свобода!

Я уже замечал, что Гнатка в последнее время стал часто околачиваться с Митькой Баглаем, тем самым внуком старого махновца, которого помяли тогда хлопцы из красного патруля. Видимо, Митькины рассказы о вольной жизни под черным знаменем нашли отклик в душе Гнатки, давно и многажды обиженного на несправедливости и ищущего свой путь. Зная, что анархизм обречен, задумался, как бы мне отвлечь приятеля от таких вредных мыслей.

Коське похоже пришла в голову та же идея.

— Ну ты, брат, даешь! — рассмеялся он. — В анархисты записался? С Митькой Баглаем теперь дружбу водишь? Отчаянный какой стал! Смотри, как бы тебе самому в рыло не дали за такие-то разговоры, если белые услышат. Ну, или красные — это всё равно!

— А пусть только попробуют! — зло сверкнул глазами наш непутёвый приятель.

Я видел, что он говорит всерьез, что эта идея свободы и борьбы «против всех» запала ему в душу. Спорить было бесполезно, да и опасно — он мог замкнуться в себе.

— Ладно, Гнат, про анархию твою потом поговорим, — примирительно сказал я. — А если серьезно, вот если б работать… Кем бы хотел? Ну, из рабочих специальностей? К чему душа лежит?

Тот, немного смягчившись, задумался.

— Работать… — он помолчал, глядя на свои сильные, уже украшенные мозолями руки. — Не знаю… Наверное, с деревом. Плотником или столяром. Люблю я дерево. Тихое оно, теплое. И пахнет хорошо — смолой, стружкой… Спокойная работа. И почет, опять же. Хороший столяр — он и мебель красивую сделает, и, если прижмёт, так и дом крепкий срубить может. Везде нужен!

Мы помолчали, каждый думая о своем. Наши мальчишеские мечты казались такими хрупкими и далекими на фоне грохота войны и неопределенности будущего.

Дни шли за днями, превращаясь в недели. Лето давно уже перевалило за середину, жара немного спала, но воздух по-прежнему был тяжелым и пыльным. Я исправно ходил на завод во время обеденных перерывов, таскал кипяток, мыл кружки, слушал разговоры рабочих и внимательно наблюдал. Отец и его бригада продолжали строить новые бронеплатформы для белых, работа шла медленно, с перебоями — не хватало то металла, то заклепок, то угля, то нужного инструмента. Но она всё-таки шла.

А рядом, на запасном пути в том же цеху, заканчивался ремонт поврежденного огнём красных бронепоезда «генерал Скобелев». Залатанный, подкрашенный серой шаровой краской, он выглядел почти как новый, грозно поблескивая стволами орудий и пулеметов. Работы подходили к концу. Уже установили новые колесные пары взамен разбитых, починили паровую машину локомотива, проверили механизмы наводки башен. Оставались мелочи — доукомплектовать боезапасом, провести последние испытания.

И разговоры в цеху все чаще вертелись вокруг скорой отправки этого стального монстра на фронт.

— Слыхал, Михалыч, нашего «Белого генерала» скоро отправляют? — спрашивал один рабочий другого, закуривая во время перерыва. — Говорят, на следующей неделе уже пойдет, под Царицын, вроде.

— Да уж, пора бы, — отзывался Михалыч, сплевывая на пол. — Заждались его там, небось. Машина-то знатная, крепкая. Повоюет еще за батюшку-царя… тьфу ты, за генерала Деникина.

Я слушал эти разговоры, и понимал, что надо решаться.

Если я хотел осуществить свой план с песком, действовать нужно было немедленно, в ближайшие дни. Пока бронепоезд еще здесь, в цеху, пока к нему есть доступ. Потом будет поздно.

Мысль об этом не давала мне покоя. Просто сделать это самому, в одиночку? Риск был огромен. Попасться — означало не только свою гибель, но и подставить отца, всю семью. Кроме того, я никогда не забывал о своем действительном предназначении. А ведь если меня схватят с песочком в кармане — все, о грандиозных преобразованиях великой Советской державы можно будет навсегда забыть! Нет, нужна была поддержка — делать такое рискованное дело своими собственными руками было бы верхом безрассудства. Но и оставить все как есть, превращая отца в пособника белогвардейцев, тоже не резон.

Я понял, что мне нужна поддержка и совет от кого-то знающего. И такой человек был — Свиридов.

Вечером, выждав удобный момент, я снова отправился к нему. Иван Евграфович встретил меня настороженно, но впустил в дом.

— Что стряслось, Ленька? Опять беда какая?

— Беда пока не стряслась, Иван Евграфович, но может прийти, если ничего не делать, — сказал я, понизив голос. — Бронепоезд тот, что на заводе ремонтируют, на днях на фронт отправляют.

— Слыхал, — кивнул Свиридов мрачно. — Да, скверное дело! Деникин рвется на Москву, белогвардейцы Харьков взяли, говорят, всех рабочих шомполами перепороли. Сейчас казаки Мамонтова в прорыв пошли, говорят, дюже лютуют! У наших каждый штык на счету; что уж говорить про бронепоезд!

— Так вот и я думаю — нельзя его выпускать! — сказал я прямо. — Испортить бы там что-нибудь незаметно. Песка в буксы подсыпать, например! Может, вы подскажете, как устроить? У вас связи с подпольщиками, да и рабочих, опять же, знаете?

Свиридов, внимательно посмотрев на меня, глубоко затянулся самокруткой.

— Мысль у тебя верная, Ленька. Очень верная. Да только вот как это устроить-то? Я ведь сам на заводе редко бываю сейчас. Меня как инструментальщика вызывают иногда, когда сверла поточить надо, или там резцы для станков. К бронепоезду этому я и близко подойти не могу, не моя это работа. Дадут сверла, да и все, иди к наждаку в каморку. А связи… — тут он горько усмехнулся. — После гибели Арсеничева все связи порушились. Он один знал всех наших, кто на заводе сочувствует, на кого опереться можно было. А теперь… все затаились, боятся слово лишнее сказать. Рабочих надёжных на заводе мало. Администрация никого из тех, кто в рабочем отряде состоял, на работу обратно не приняла! А остальные — или аполитичные, или боятся…

Он остановился у окна, глядя на темную улицу.

— Мастер Малиновский, который бронеплатформы строил… тот, конечно, мужик с головой и белых не жалует. Но он и большевиков не особо: всегда больше к эсерам склонялся, «за землю да волю». С таким о диверсии не поговоришь, не поймет, а то и хуже — донесет со страху. Есть еще пара-тройка ребят в цехах, кто за нас, я знаю. Но напрямую к ним подходить сейчас, после арестов, — он покачал головой, — не знаю, Лёнька. Опасно. Могут подумать, что провокация. Никто рисковать не будет. Так что помочь тебе советом дельным или прикрыть, если что — я не смогу. Тут уж… если решишься — то только на свой страх и риск.

Слова Свиридова охладили мой пыл. Я надеялся на его помощь, на поддержку подполья, а оказалось, что подполье-то после гибели Арсеничева практически парализовано. Связи разрушены, люди запуганы. Я оставался один на один со своим планом и со своим страхом.

— Я понимаю, Иван Евграфович, — сказал я тихо. — Спасибо, что честно сказали.

— Думай, Ленька, думай крепко, — сказал Свиридов на прощание, положив мне руку на плечо. — Голова у тебя светлая, но и рисковый ты парень. Помни: одна ошибка — и конец. Не только тебе. Подумай об отце, о матери. Стоит ли оно того?

Расстроенный, я возвращался домой. Чёрт, неужели придется рисковать самому? Похоже, выбора нет.

Оставалось выбрать день и час. И надеяться на удачу.