Глава 21

Наконец, я решился действовать. До отправки бронепоезда как раз оставалось еще несколько дней — достаточно, чтобы мой «сюрприз» успел сработать, но и не слишком много, чтобы кто-то заподозрил неладное.

Утром я, как обычно, пришел на завод. С собой я тащил здоровенный арбуз — якобы для рабочих. На самом деле полосатый гигант был тщательно выпотрошен, и вместо сладкой красной мякоти в нем лежало несколько небольших, плотных холщовых мешочков с чистым, хорошо просеянным речным песком, накануне вечером набранным на берегу Днепра. Сердце колотилось так, что, казалось, это слышно всем вокруг, но я старался держаться спокойно, и, натянув покерфейс, болтал со встречными о каких-то пустяках, чтобы не выдать своего волнения. Многие рабочие, видя меня с арбузом, спрашивали, куда я его тащу. К счастью, я уже знал, кто где работает, и отвечал, что арбуз заказала другая бригада, не та, в которой состоял спрашивавший. Вообще, это был самый стрёмный пункт моего плана: ведь если бы меня попросили угостить арбузом, а я не смог бы ловко соврать, почему не могу это сделать, все могло бы вскрыться!

Проходную миновал без проблем — мой картонный пропуск и физиономия успели уже примелькаться охране. В цеху стоял обычный утренний гул — визг металла, удары молотов, шипение пара. Оставив арбуз в укромном углу, под старым верстаком, где хранил веник и совок, я принялся за свои обычные каждодневные «обязанности».

Обеденный перерыв тянулся мучительно долго. Я разливал чай рабочим отцовской бригады, таскал кипяток, мыл кружки, а сам то и дело бросал тревожные взгляды на стоявший на запасном пути бронепоезд. Он казался спящим чудовищем, готовым в любую минуту проснуться и обрушить свою смертоносную мощь. Мысли лихорадочно метались в голове: как подобраться незамеченным? Как быстро открыть тяжелые крышки букс? А если кто-то увидит?

Наконец рабочие разошлись. Кто-то пошел в столовую, кто-то устроился тут же, в цеху, со своей едой, кто-то просто растянулся на верстаке подремать. Отец тоже ушел с другими мастерами в контору — их вызвали на какое-то совещание. Наступил тот самый короткий промежуток времени, когда в цеху становилось относительно тихо и безлюдно.

Я взял свои мешочки с песком и, стараясь ступать как можно тише, кружным путем, прячась за станками и вагонами, направился к бронепоезду. Сердце гулко стучало в груди. Только бы пронесло!

Подобравшись к первой платформе, я затаился за грудой ящиков, оглядываясь по сторонам. Вроде бы никого: все мастеровые смолили махорку на улице, греясь на солнце. И тут вдруг я заметил у поезда какое-то движение! Человек в рабочей спецовке, низко пригнувшись, возился у одной из колесных пар. Он то и дело опасливо оглядывался по сторонам. Я присмотрелся внимательнее и обомлел. Это был тот самый слесарь, который пару недель назад в сердцах обронил фразу про песок в подшипниках! Тот самый, что невольно и натолкнул меня на эту идею!

Я замер, не дыша. Неужели? Сердце заколотилось еще сильнее, но уже не только от страха, а от какого-то странного, почти радостного изумления. Я не один! Есть и другие, кто думает так же! Наверно, это один из подпольщиков, потерявших связь с другими и вынужденный теперь действовать в одиночку…

Рабочий, убедившись, что поблизости никого нет, сноровисто снял тяжелую крышку с буксы, сунул руку в карман, достал оттуда пригоршню серого порошка и ловко высыпал внутрь. Потом так же быстро закрыл крышку и, снова оглядевшись, перешел к следующей буксе. Ну точно: он сыпал песок!

Я наблюдал за ним несколько минут. Радость от неожиданного открытия сменилась тревогой. Рабочий действовал торопливо, явно опасаясь быть обнаруженным. И песка он сыпал, как мне показалось, слишком много. Так подшипник может заклинить еще на заводских путях, и тогда диверсия сразу вскроется. А он явно не успеет обойти все буксы — их на бронепоезде несколько десятков!

Передо мной встал вопрос: что делать? Остаться в стороне, наблюдая, как он, возможно, все испортит, или попадется охране? Или помочь, раскрыв себя, но увеличив шансы на успех?

Время утекало сквозь пальцы. В любую минуту мог кто-то прийти из рабочих, вернуться отец, появиться охранник. Шум в цеху мог заглушить мои шаги, но не скрыть меня, если кто-то посмотрит в эту сторону.

«Помочь! — решился я. — Двое справятся быстрее и надежнее. И я знаю, сколько нужно сыпать, чтобы не сразу…»

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и, взяв свои мешочки с песком, решительно вышел из-за ящиков. Рабочий, склонившийся над очередной буксой, услышал мои шаги и резко выпрямился. Его простодушное лицо исказилось от испуга, когда он увидел меня. Он быстро огляделся по сторонам, словно ища пути к отступлению или, наоборот, прикидывая, как бы половчее меня оглушить. В руке его мелькнул тяжелый гаечный ключ. Я понял — он решил, что я свидетель, которого нужно убрать.

— Стойте, дядьку! — быстро прошептал я, поднимая руки ладонями вперед, показывая, что не собираюсь нападать. — Я с вами. Помочь хочу. Только песка, мабуть, надо поменьше сыпать, а то сразу заметят, если вагон еще здесь, в цеху, встанет.

Рабочий смотрел на меня широко раскрытыми, недоверчивыми глазами. Он все еще держал ключ наготове.

— Ты… ты что здесь делаешь, шкет? Подглядываешь? — прохрипел он, опасливо косясь по сторонам. — А ну, проваливай отсюда, пока цел! И чтоб язык за зубами держал, понял?

— Да понял я, понял, — так же шепотом ответил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Не собираюсь я никому рассказывать. Я ж… я тоже не хочу, чтоб этот поезд ушел. У меня отец тут работает… на белых теперь… А я не хочу, чтоб он им оружие строил. Вот и подумал… А вы, я смотрю, тоже за красных. Я помогу! Вместе быстрее будет. И надежнее. Я знаю, сколько песка надо, чтоб не сразу… чтоб он отъехал подальше.

Мои слова, видимо, прозвучали достаточно искренне. Рабочий немного расслабился, опустил ключ. Он внимательно посмотрел на меня, потом на мои мешочки с песком.

— Ишь ты, какой шустрый… — пробормотал он с кривой усмешкой. — А не боишься?

— Боюсь, — честно признался я. — Но делать-то что-то надо.

— Ладно, — решился он наконец. — Давай. Только быстро. И чтоб без шума. Меня Петро звать, — добавил он, протягивая мне свою широкую, мозолистую ладонь.

— Леонид, — ответил я, пожимая его руку.

Работа пошла быстрее. Петро оказался опытным слесарем, крышки букс он открывал и закрывал с удивительной ловкостью и почти бесшумно. Я же быстренько отмерял нужную мерку песка, засыпая его в каждую буксу. Мы переходили от одной колесной пары к другой, от «обработанной» бронеплатформы к следующей, работая молча, понимая друг друга без слов. Тревога немного отступила, сменившись азартом и каким-то странным чувством товарищества, как бывает всегда, когда дерзкие, смелые люди сообща делали опасное, но важное дело.

Мы успели «обслужить» почти все доступные буксы на одной стороне поезда и уже перешли на другую, когда услышали далекие шаги и голоса — рабочие начинали возвращаться с обеда.

— Все! Баста! — шепнул Петро. — Шкеримся!

Мы быстро спрятали остатки песка и инструмент. Молодой рабочий кивнул мне и быстро скрылся за штабелем ящиков, делая вид, что продремал весь обед. Я тоже, стараясь выглядеть естественно, вернулся к тому месту, где оставил чайник и кружки.

Когда в цех вернулись рабочие отцовской бригады, я уже усердно мыл посуду, изображая полное спокойствие. Но сердце все еще колотилось как сумасшедшее, а руки немного дрожали. Обед закончился, загудели станки, работа в цеху возобновилась. А я судорожно ждал, чем все закончится. Главные мои опасения были связаны с теми первыми буксами, в которые Пётр успел насыпать слишком много песка. Что если они заклинят еще здесь, на маневровых внутризаводских путях? Тогда все пропало…

В таком напряжении прошел остаток дня. Чтобы не выдать волнения, я старался даже не смотреть в сторону бронепоезда, но всё же то и дело подмечал за собой, что прислушиваюсь к каждому доносившемуся оттуда звуку. Но покуда все было тихо: ремонтные работы продолжались в обычном режиме.

Следующий день тянулся еще мучительнее. Я снова был на заводе, выполняя свои рутинные обязанности, внимательно прислушиваясь к разговорам рабочих. Но в основном они говорили о простых бытовых делах, да еще о политике. Похоже, Деникин делал успехи — его войска взяли Одессу, Херсон, а казаки Мамонтова разгромили тыл советского Южного фронта, взяв и разграбив Тамбов.

И вот, ближе к вечеру, когда я уже собирался уходить, по цеху пронесся слух: «Генерала Скобелева» выводят! Пробный ход!

Блиндированный паровоз, стоявший на улице, поставили под пары; затем он вошел в цех и подцепил бронеплатформы. Я замер, глядя на тяжелый состав, готовый тронуться в путь. Явилось заводское начальство, деникинские офицеры: они подписывали бумаги о завершении подрядных работ и передаче бронепоезда Добровольческой армии. Прибыла команда бронепоезда: все, как один, в кожаных тужурках и французских стальных шлемах. Винтовки у них тоже были французские: дерьмовые трёхзарядные «Бертье». Каждый раз, когда я видел деникинских солдат, не мог не поразиться, как много у них иностранного вооружения и предметов униформы. Реально, их снаряжала вся Антанта. Прям как в моём времени…

Тем временем паровоз, прицепленный к бронепоезду, пыхнул паром и, пронзительно загудев, дернул. Состав громыхнул и медленно, со скрежетом, тронулся с места. Сердце у меня ушло в пятки. Сейчас… сейчас он встанет, и начнутся разборки!

Но поезд двигался. Медленно, но уверенно он выполз из цеха, прошел по заводским путям, миновал стрелку и скрылся за воротами. Не заклинило! Значит, песок не сработал? Или же он сработает, но позже?

Я выскочил из цеха, побежал к заводскому забору, пытаясь разглядеть, куда пошел поезд. Но его уже не было видно. Только далекий гудок, дым из трубы и стук колес, постепенно затихающий вдали.

Весь следующий день я ходил как на иголках, но в приподнятом настроении. Бронепоезд ушел! И не встал сразу, на заводской территории! Значит, есть шанс, что все получится, как надо. Я то и дело представлял себе, как где-то там, в степи, далеко от Каменского, стальной монстр вдруг замедляет ход, начинает скрежетать, дымить и, наконец, беспомощно замирает на путях. Эта картина вызывала у меня почти детскую радость.

Вечером, не утерпев, я снова побежал к Свиридову. Нужно было поделиться успехом, да и, чего греха таить, хотелось похвастаться. А главное — я надеялся, что через него, через его подпольные связи, я узнаю о результатах нашей диверсии раньше, чем об этом поползут слухи по городу.

— Иван Евграфович! — выпалил я с порога, едва он открыл дверь. — Ушел! Ушел наш «подарочек», «Генерал Скоблев»! И не сразу встал! Значит, все по плану!

Свиридов посмотрел на меня внимательно, потом на его лице появилась едва заметная, но очень довольная усмешка.

— Знаю, Ленька, знаю, — кивнул он. — Уже донесли. Ушел… да недалеко. Верст двадцать от города отмахал, и все — встал колом. Говорят, буксы на одной из платформ так раскалились, что дым пошел. А потом и вовсе заклинило их. Теперь стоит, пути перегородил. Будут его обратно тащить, ремонтировать… А это время, Ленька, время! Может, и не успеют его в дело пустить, как следует.

Я слушал его, и радость переполняла меня. Удалось! Получилось! Наша диверсия сработала! Белые остались без одного бронепоезда, по крайней мере, на какое-то время. И это была наша маленькая победа.

«Вот теперь, — думал я, возвращаясь домой, — если красные вернутся, и если отец будет под подозрением из-за работы на белых, можно будет сказать, что это отец, через своих людей на заводе, устроил так, что бронепоезд сломался. Свиридов подтвердит. И Петька этот, если только жив будет. А это — весомый аргумент, задел на будущее восхождение!»

На следующий день, окрыленный успехом, я с нетерпением ждал встречи с Костиком и Гнаткой на нашем «пляже». Хотелось поделиться с ними новостью, конечно, не раскрывая своей роли, а просто — вот, мол, как белым не повезло, сломался их бронепоезд. Пусть порадуются вместе со мной.

Я уже подходил к нашему обычному месту, предвкушая, как расскажу все ребятам, как вдруг увидел Гнатку. Он сидел один, на краю обрыва, ссутулившись, и смотрел на воду. Что-то в его позе, в том, как поникли его плечи, заставило меня насторожиться. Я подошел ближе.

— Здорово! Ты чего один? Где Костик?

Он медленно поднял голову. Лицо его было серым, осунувшимся, глаза — красными, опухшими от слез. Таким я его еще никогда не видел.

— Ленька… — прошептал он, и голос его сорвался. — Батьку моего ночью контрразведка схватила!

У меня похолодело внутри.

— Как схватили? Кто? За что?

— Контрразведка. ОСВАговцы, — Гнатка с трудом выговаривал слова, заикаясь. — Ночью пришли домой, все перерыли, батьке руки за спину… Сказали, диверсант мол, саботажник. И — увели!

— Диверсант? Твой отец? Да он же после ранения еще не поправился, до сих пор еле ходит? Какой из него диверсант?

— Да я шо, знаю, что ли? — угрюмо насупился Игнат. — Сказали, мол, из-за него бронепоезд сломался!

— Так, а при чем тут твой отец? — не понимал я. — Он же на заводе даже не бывает!

— В том то и штука, Лёнька, что вчерась он как раз туда приходил! Понимаешь, Ленька, я когда ему рассказал ну, про тебя, что ты на завод ходишь, помогаешь там, и тебе за это хлеба дают. А отец мой, он же после ранения так никуда и не смог устроиться. А тут ему вроде полегчало немного, вот он и подумал пойти на завод, к начальству, попроситься на какую-нибудь легкую работу, хоть сторожем, хоть дворником. Хоть какую копейку да заработать. Ну и пошел он, как раз вчера…

Тут мне все стало ясно, и картина, прямо скажем, складывалась так себе. Отец Игната, Трофим, простой рабочий, инвалид, пошел на завод искать посильную работу. И случилось это в тот самый день, когда произошла диверсия. Он оказался одним из немногих посторонних, кто был в тот день на заводе и не имел прямого отношения к ремонту поезда. И теперь он — главный подозреваемый! Конечно, это удобная фигура для деникинской контрразведки — рабочий, служивший красным и раненый в боях за Синельниково. Кто, как не он? А уж выбить показания — на это дело они мастера!

— Они говорят… — продолжал Гнатка, всхлипывая, — что он, мол, специально пришел, саботаж устроить. Что его красные подослали! А он просто работы искал! Мамка воет — говорит, как есть, расстреляют!

Я сидел рядом с Гнаткой на краю обрыва, чувствуя, как его отчаяние передается мне. Солнце пекло, Днепр лениво блестел внизу, но вся эта мирная картина казалась издевательством на фоне той беды, что обрушилась на семью Новиковых. И ведь все так хорошо, удачно начиналось — и вот, на тебе!

— Что делать? — задумчиво спросил я, больше у себя, чем у друзей.

— Делать нечего, — тут же эхом отозвался Костик. — А что тут сделаешь, против самой контрразведки? Это же не Козлик с его шайкой! Тут кулаками не поможешь!

Что же, надо признать, что мой очкастый приятель был чертовски прав. В контрразведку у нас хода нет. А у кого есть?

Точно! Свиридов! Иван Евграфович, старый подпольщик. Не так давно у него нашлись связи, позволившие передать браунинг бывшему предревкома Арсеничеву. Может быть, у него еще сохранились какие-то возможности, контакты. Может, он просто что-то посоветует?

— Ладно, ребзя, — сказал я, поднимаясь, — пойду к одному человеку. Может, он что дельное скажет. А вы тут побудьте пока. А ты пока не вешай нос, Гнат. Небось что-нибудь придумаем!

Я оставил друзей на берегу, а сам почти бегом направился к дому Свиридова, чувствуя, как сердце колотится от волнения и какой-то отчаянной надежды.

Иван Евграфович был дома. Выслушав мой сбивчивый рассказ об аресте Новикова-старшего, старый рабочий нахмурил густые седые брови.

— Трофима Новикова, значит, взяли, — проговорил он задумчиво, когда я закончил. — Знаю его: честный мужик, работяга. После ранения совсем плох был. Какой из него диверсант? Под горячую руку попал, не иначе. Ищут козла отпущения за тот бронепоезд.

— Так что же делать, Иван Евграфович? — с отчаянием спросил я. — Его же расстреляют!

Свиридов прошелся по комнате, потом остановился передо мной.

— Отбить его или устроить побег — дело гиблое, — сказал он прямо. — Охрана там сейчас такая, что мышь не проскочит. Да и сил у нас таких нет, сам понимаешь. После Арсеничева всех наших поприжали, многие затаились.

Он помолчал, потом посмотрел на меня внимательно, словно оценивая.

— Но есть одна метОда. Не сильно надёжная, но иной раз и срабатывает. Особенно с этой властью.

— И какая?

— Деньги, Ленька, деньги. Эти белые офицеры, особенно которые пониже рангом, следователи там, госстража, они до денег страсть как падки, просто будто мухи на мед. Власть-то у них сейчас большая, а карманы пустые. Гражданская война — время такое, когда совесть дешево стоит, а жизнь — и того дешевле. Слыхал я, бывали случаи, что откупались люди. Даже по серьезным обвинениям. Если сумма хорошая и подойти к кому надо.

Признаться, я не поверил своим ушам.

— Откупиться? За диверсию?

— Ну а чего бы нет? — цинично усмехнулся Свиридов. — Это ж не идейные белогвардейцы, а всякий сброд, что к ним примазался ради наживы да власти. Для них что красные, что зеленые — все одно, лишь бы карман набить. Конечно, если дело до самого верха дойдет, там не откупишься. А вот на местном уровне, следователь какой-нибудь или начальник следствия могут и закрыть глаза за хорошее подношение. «Дело прекращено за отсутствием достаточных улик» или «ошибка вышла, не того взяли» — и концы в воду. Они же, Лёнька, и сами понимают, что схватили первого попавшегося. И теперь либо на него все повесят, либо… либо на кого-то другого. За деньги — что хошь сделают. Тебя отмажут, другого-посадят…

— А сколько? — спросил я, уже прикидывая в уме свои скудные возможности. — И к кому идти? Как договориться?

— Вот это, Ленька, самый сложный вопрос, — вздохнул Свиридов. — Суммы тут разные бывают, смотря по тяжести обвинения и по жадности чиновника. И выходы на нужных людей искать надо осторожно, через проверенных посредников, чтобы самому в ловушку не угодить. Это дело не быстрое и небезопасное. Но попробовать стоит. Если, конечно, есть что предложить.

Он посмотрел на меня испытующе. Я понял: он спрашивал, есть ли у нас деньги. И я подумал о том серебре, что все еще лежало мертвым грузом, припрятанное в надежном месте. Опасное, краденое, но серебро. Может быть, оно сможет спасти не только нас, но и отца моего друга?

— Есть кое-что, Иван Евграфович, — сказал я тихо. — Думаю, на «подношение» хватит. Только вот, как это провернуть, особливо чтоб не было промашки?

Свиридов кивнул, словно мои слова подтвердили его ожидания.

— Хорошо, Ленька. Я подумаю. Поспрашиваю у своих людей, провентилирую обстановку. Может, и найдём мы, на кого выйти. А ты пока держись. И Гнатке своему скажи, чтоб не отчаивался.