Глава 23

Хоть я и отказал Свиридову в помощи, но в мыслях своих поневоле то и дело возвращался к задаче подрыва бронепоезда. Снова и снова прокручивал я в голове варианты, как можно его сильнее повредить, причем сделать это максимально эффективно, с возможно меньшим риском и для себя, и для подпольщиков, и для рабочих на заводе. Идея взрыва в цеху мне совершенно не нравилась. Конечно, Свиридов обещал, что никто из рабочих не пострадает, но все равно риск разного рода случайностей сохранялся: ведь далеко не всегда всё идет именно так, как задумывалось! А у меня там, в общем-то, работал батя; пусть и не настоящий мой отец, но, как минимум, любимый людьми, с которыми я проживал, да еще и содержащий на своё жалование всю нашу семью. В общем, дилемма…

И в раздумьях своих я очень скоро пришел к тем способам, которыми действовали партизаны Великой Отечественной войны: дистанционный подрыв с применением электрозапала! Провода, небольшой генератор, взрыватель… Конечно, сделать это надо не в цеху, а где-то на перегоне. Эх, вот если бы удалось заложить заряд под рельсы в нужном месте и в нужный момент замкнуть цепь — это было бы идеально! Никакого риска попасть под собственный взрыв, крайне мало шансов быть пойманным на месте, и уж точно — никаких случайных жертв среди своих. Не диверсия — песня!

Я так увлекся этой идеей, что даже набросал на клочке бумаги примерную схему. Ну а затем, начал испытывать непреодолимую тягу поделиться этим знанием со Свиридовым! Конечно, он уже предпринимает попытки реализовать другую схему диверсии, но как знать — может быть, у него не получается, и как раз сейчас мои предложения упадут на благодатную почву?

Однажды я зашел даже к Ивану Евграфовичу в гости, но его не оказалось дома. Жена сказала, что он ушел куда-то по срочным делам и вернется поздно. Пришлось возвращаться ни с чем, с досадой пряча в карман свой наспех начерченный план.

А на следующую ночь город сотряс мощный взрыв. Я подскочил на своей лежанке, сердце бешено колотилось. Вслед за первым взрывом раздалось еще несколько, слабее, а потом — беспорядочная ружейная стрельба, крики. Что это? Налет? Новый бунт? Или долгожданная диверсия на заводе?

Утром город гудел, как растревоженный улей. Новости передавались из уст в уста, обрастая слухами и домыслами. Но суть была одна: ночью на заводе, у стоявшего под парами и готового к отправке «Дроздовца», прогремел взрыв. Подпольщикам все же удалось пробраться к бронепоезду и заложить заряд под паровоз. Котел взорвался, разворотив машину. Но и диверсантам уйти не удалось — погибли в перестрелке.

Я слушал эти новости, и у меня перехватывало дыхание. Значит, Свиридов все-таки нашел способ исполнить план командования Южного Фронта. И эти люди — они пошли, по сути, на верную смерть, чтобы выполнить задание. Герои, что сказать… Этот их поступок вызывал уважение и какую-то глухую боль. Как будто я мог их спасти, но не спас.

Поначалу все ожидали, что после такой дерзкой диверсии деникинцы начнут лютовать, начнётся новая волна арестов и расстрелов. Но этого не произошло. На следующий день пришла весть, которая перевернула все с ног на голову: батька Махно, разгромив тылы белых, взял Екатеринослав! Это было неслыханно: конечно, все давно привыкли к бандам «зеленых» в сельской местности и в небольших городках, но Екатеринослав — это же огромный город, губернский центр, причём всего в тридцати пяти верстах от нас! Эта новость прогремела как гром среди ясного неба. Власть Деникина, казавшаяся такой прочной, оказалась на поверку столь опереточной.

А еще через день, утром, когда улицы еще не успели наполниться обычной дневной суетой, в Каменское ворвались новые хозяева. Это были бойцы какого-то повстанческого отряда, действовавшего под черным знаменем — как мы потом узнали, отряд местного атамана Мирошниченко, примкнувшего то ли к Махно, то ли к каким-то другим «независимым».

Ранним утром вдруг разгорелась жаркая пальба, сопровождаемая частым жаханьем ручных гранат. Вскоре все увидели бегущих белогвардейцев: отряд «государственной стражи», охранявший Каменское, немногочисленный и деморализованный новостями о падении Екатеринослава, не оказал почти никакого сопротивления. Услышав стрельбу и крики на окраине, они просто разбежались, побросав оружие, амуницию и даже недоеденный завтрак.

Когда стрельба чуть стихла, мы с Костиком и Гнаткой рванули в сторону здания бывшей Управы, где заседала белая администрация. Нас подмывало любопытство: хотелось узнать, что происходит, да еще и были надежды, что удастся разжиться какими-нибудь документами, а то и чем поинтереснее. И тут по улицам, поднимая тучи пыли, промчались всадники. Это были не казаки Деникина, а совсем другие личности, одетые кто во что горазд — мундиры разных мастей, свитки, тужурки, расхристанные черкески, в папахах с чёрными лентами, с маузерами и шашками наголо. У всех у них почему-то было много ручных гранат. За ними, громыхая по брусчатке, одна за одной пронеслись несколько тачанок с оскалившимися на все стороны пулеметами «максим».

Новые хозяева лихим кавалерийским наскоком заняли управу, почту, телеграф и железнодорожную станцию. Мы с ребятами, ошарашенные такой быстрой сменой декораций, забились за чужую телегу, наблюдая за происходящим. Казаки Мирошниченко с гиканьем носились по улицам, палили в воздух, вытаскивали из домов перепуганных чиновников и «буржуев». Начинался новый передел власти, новый виток хаоса и грабежей. Впрочем, небогатых обывателей сильно не притесняли: махновцы были, по их словам, «против жыдов, офицерья и комиссаров».

Я смотрел на это и думал о том, как же хрупка и непостоянна любая власть в этой войне. Вчера — красные, сегодня — белые, завтра — зеленые, а потом — черные… «Свадьба в Малиновке» реально отдыхает. И каждый раз — кровь, страх, пальба, погромы и все такое. И каждый раз нужно было приспосабливаться, выживать, делать свой выбор. И этот выбор никогда не был простым.

Вечером того же дня отец вернулся с завода взбудораженный и немногословный. За ужином, когда мы остались одни, он рассказал, что новый хозяин города, атаман Мирошниченко, необъятной ширины казак в долгополой свитке и бархатных галифе, уже успел наведаться на завод. Первым делом, конечно, поинтересовался взорванным бронепоездом. Вот как описывал это отец:

— Эх, хлопцы, дюже поторопились вы! — с досадой произнёс атаман, осматривая развороченный паровоз и злобно кусая свой смоляной ус. — Яка гарна махина! Батьке Махно она нынче дюже пригодилась бы супротив беляков!

На что кто-то из рабочих, осмелев, ответил ему, что если бы бронепоезд остался цел и вышел бы из ворот завода, то лихой наскок махновцев на Каменское превратился бы в настоящую бойню, и неизвестно, кто бы тут теперь хозяйничал. Атаман почесал в затылке, хмыкнул, но спорить не стал — видимо, резон в этих словах был.

Приход новых хозяев, что сами себя называли «махновцами», а на деле, судя по всему, были его ситуативными союзниками, произвел на Гнатку оглушительное, неизгладимое впечатление. Он был в восторге. Вот она, настоящая вольница, о которой он мечтал!

— Вот это жизнь, Ленька! — горячо шептал он мне, когда мы на следующий день встретились на футбольном пустыре. Глаза его буквально горели. — Видал? Никаких тебе господ офицеров, никаких комиссаров, никаких начальников! Сами себе хозяева! Воля! Анархия — мать порядка!

— Да какой там порядок, Гнат, — усмехнулся Коська, который относился к новым «хозяевам» с изрядной долей скепсиса. — Пьяные по улицам шатаются, палят куда ни попадя. У соседа нашего, дядьки Семена, курей всех переловили. Это, по-твоему, порядок?

— Зато никто шапку ломать не заставляет! — парировал Гнатка. — И если кто не по-людски живет, буржуй какой или прихвостень старого режима, так ему и всыпать можно по первое число! Справедливость!

Гнатка в эти дни еще больше сблизился с Митькой Баглаем, который при новых хозяевах почувствовал себя как рыба в воде, важный и нужный. Митька, оказалось, не просто внук старого махновца, но и сам уже успел понюхать пороху, примкнув к какому-то летучему повстанческому отряду. Он даже познакомил Гнатку со своим дедом — пулеметчиком на одной из тачанок, длинноусым седовласым стариком, с отеческой снисходительностью отнесшимся к восторженному пацану и даже пару раз позволившем ему посидеть за «максимом».

Благодаря этой неожиданной дружбе Гнатки с «настоящими анархистами», мы с Костиком тоже получили своего рода негласную «охранную грамоту». Статус «сочувствующих анархии» и знакомых с «людьми батьки» давал некоторую неприкосновенность от реквизиций и случайных наездов со стороны разгулявшихся повстанцев. Жизнь в городе при махновцах стала еще более хаотичной и непредсказуемой, чем при белых, но и какой-то… отчаянно-бесшабашной, что ли. Торговля на рынке почти прекратилась, зато процветал натуральный обмен и подпольное самогоноварение. По улицам то и дело с гиканьем проносились тачанки с пулеметами, гарцевали всадники в папахах с черными лентами, а по вечерам из кабаков, что снова открылись во множестве, доносились пьяные песни, звуки разбитой посуды и пальба в воздух. Порядка не было никакого, но и прежнего давящего страха перед расстрелами и облавами тоже поубавилось. Казалось, что эта вольница — всерьез и надолго.

Однако слухи, долетавшие извне, с «большой земли», были тревожными и противоречивыми. Говорили, что Деникин, несмотря на прорыв Махно в его тылы и потерю Екатеринослава, упорно продолжает свое победное наступление на Москву. Что белые взяли Курск, а потом и Орел, и до столицы большевиков остается всего ничего, какой-то один переход. И вот, наконец, Деникин, видимо, решил разобраться с «махновской язвой» в своем тылу. Прошел слух, подтвержденный вскоре паническими разговорами самих махновцев, что на подавление повстанцев Махно и возвращение Екатеринослава брошен один из самых жестоких и удачливых белых генералов, Слащев, со своей отборной «дикой дивизией» из чеченцев и ингушей, при поддержке нескольких бронепоездов.

Вскоре всё Каменское услышало весомое подтверждение этим слухам. Однажды утром, когда мы с ребятами направлялись к реке, со стороны Екатеринослава донесся глухой, раскатистый гул артиллерийской канонады. Он продолжался несколько дней, то затихая на время, то возобновляясь с новой силой. Звуки эти, тяжелые, мощные, особенно чётко слышались по ночам. Говорили, что это белые обстреливают город из тяжелых шестидюймовых морских орудий, установленных на бронепоездах.

В Каменском вновь стало неспокойно, что предвещало новую смену власти. Махновцы засуетились, стали спешно грузить на подводы захваченное в казармах «государственной стражи» оружие, мануфактуру с железнодорожных складов, ещё какое-то имущество, спешно содрали «контрибуцию» с местных коммерсантов и отдельно — с заводского начальства, и, как говорят, много кого ограбили.

А потом, так же внезапно, как и появились, они исчезли. Однажды утром город проснулся — и не увидел на улицах ни тачанок, ни всадников в папахах с чёрными лентами. Махновцы ушли, не прощаясь, растворились в ночной степи, увозя с собой все, что смогли унести. Видимо, вести из-под Екатеринослава были совсем плохи.

Какое-то время в Каменском царило безвластие. Ни красных, ни белых, ни Махно. Город замер в тревожном ожидании. Люди боялись выходить на улицы, лавки были закрыты. Эта неопределенность была, пожалуй, страшнее любой власти.

— Вот тебе, Гнатка, настоящая анархия, — тогда сказал я другу, — никакой власти. Абсолютно.

Но продолжалось это недолго. Через пару дней в город снова вошли белые. Правда, на этот раз их было значительно меньше, чем прежде. И это были не охранные полки, а какой-то сводный отряд, потрепанный в боях, усталый и озлобленный. Они заняли Управу, выставили посты, но прежнего рвения в наведении «порядка» уже не проявляли. До репрессий и реквизиций у них, видимо, не было ни времени, ни сил. Основные бои, как говорили, перемещались на юг, в сторону Крыма, куда, по слухам, отступил теснимый Слащевым Махно.

Каменское снова оказалось под властью белых, но это была уже другая власть — слабая, неуверенная, измотанная войной. И все понимали, что это тоже ненадолго. Война продолжалась, перемалывая города, судьбы, жизни. И мы, мальчишки из Каменского, были лишь песчинками в этом страшном, кровавом вихре.

Белые вернулись в Каменское, но их возвращение не принесло ни спокойствия, ни уверенности в завтрашнем дне. Город жил как на вулкане, прислушиваясь к каждому слуху, к каждому выстрелу. Бои где-то на юге, отступление Махно, упорные слухи о контрнаступлении красных — все это создавало атмосферу напряженного ожидания.

И вот однажды утром на завод притащили новый бронепоезд, «Слава», сильно повреждённый где-то под Кромами в артиллерийском бою с двумя бронепоездами красных. Его медленно, с черепашьей скоростью, втащили на заводские пути двумя чадящими маневровыми паровозами. Вид у него был плачевный: броня в нескольких местах пробита снарядами, орудийные башни покосились, одна из платформ сильно обгорела. Ну а самое главное — его собственный локомотив был разбит вдребезги. Понятно, белые не собирались списывать грозную машину со счетов. Уже на следующий день на заводе закипела работа. Из депо выкатили мощный товарный паровоз серии «Щ», и рабочие отцовской бригады, а с ними — другие мастера, которых спешно собрали со всего завода, принялись его ремонтировать. Работа шла ударными темпами, днем и ночью. Было ясно: белые спешат вернуть поврежденный бронепоезд в строй, он был им жизненно необходим на фронте.

Я ходил на завод во время обеденных перерывов, приносил отцу еду и наблюдал за этой лихорадочной деятельностью. И чем больше я смотрел, тем сильнее во мне крепла мысль: тот самый план с дистанционным подрывом, который я когда-то набросал на клочке бумаги и так и не показал Свиридову, может оказаться востребован. Сейчас, когда на заводе вновь появился бронепоезд, и его снова готовят к бою, эта идея обретала новую актуальность.

Вечером, дождавшись, когда стемнеет, я снова отправился к Свиридову. Он встретил меня настороженно — после провала с взрывом «Дроздовца» и гибели диверсантов он стал еще более осторожным и замкнутым.

— Что опять, Ленька? — спросил он без предисловий.

— Да вот, Иван Евграфович, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее и убедительнее, — Идея старая, но, может быть, сейчас она сработает.

Рабочий в сомнении покачал головой.

— Не знаю, Лёнька, не знаю. Слишком уж крепко усилили охрану. Опять же, специалисты нужны, взрывчатка…

— Специалисты, может, и не нужны, Иван Евграфович, — возразил я. — Если все правильно рассчитать. Сами справимся. Главное — заложить заряд в нужном месте и в нужное время. Там, где нет никакой охраны. А взорвать… взорвать можно и издалека. Динамит-то у вас остался? После той… неудачи.

Свиридов покачал головой.

— Нет, все тогда ушло. Но можно попробовать получить новую партию, по тем же каналам. А что ты предлагаешь? Снова устроить подрыв на заводе? Уже не выйдет. Теперь там охрану совсем усилили, да и проверяют постоянно, особенно паровозы. Да и где там прятать заряд, чтобы его не нашли?

— Не на заводе, — сказал я. — На перегоне. Когда он пойдет на фронт. Есть у нас тут, за городом, мост через балку. Деревянный, крепкий еще, но бронепоезда явно еле-еле выдерживает. Если под него заряд заложить и, когда бронепоезд пойдёт, подорвать — все. Хана бронепоезду. Наглухо… Ну, или подорвать на высокой насыпи, особенно — перед поворотом. В общем, пустить его под откос. Вот это была бы диверсия!

Свиридов слушал меня внимательно, в глазах его постепенно загорался интерес.

— Мост… насыпь… — пробормотал он задумчиво. — А ведь это мысль, Ленька! Это, пожалуй, почище будет, чем в цеху котел взрывать. И жертв среди рабочих не будет. И уйти можно будет незаметно. Но… кто это сделает? Кто заряд заложит? Кто взорвет? Я ведь сам… не специалист по взрывному делу. А те, кто были…

— Я помогу, — сказал я твердо. — Схему я продумал. И место найду подходящее. А заложить — ну, это дело нехитрое. Зарыть под рельсом, протянуть провод…

— Что за провод? — не понял было Свиридов. — Огнешнур, что ли? Так не выйдет — длинный сделаешь — не сумеешь рассчитать время подрыва, а короткий — заметят с балластной площадки.

— Нет, не огнешнур. Электрический провод, и подорвать электротоком.

— Эк ты хватил! — удивился Иван Евграфович. — Это как же так?

— Да дело то не хитрое. Тот же заряд, только подорвать электротоком, — ответил я таким тоном, будто делаю это каждый день.

Тут глаза Свиридова загорелись; он достал кисет, свернул самокрутку, устроился поудобнее и самым обстоятельным тоном произнёс:

— Ну-ка, ну-ка, мил человек, рассказывай свой план подробнее!

И я начал рассказывать. Про выбор места, про способ закладки заряда, про то, как можно изготовить простой электрический взрыватель из подручных материалов. Свиридов слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы, иногда хмурился, иногда кивал с одобрением. План был дерзким, и, должно быть, в глазах старого подпольщика — почти безумным. Но я-то знал, что ничего невозможного в нем не было: в его основе лежали трезвый расчет и отчаянная решимость. И по мере рассказа я видел, как глаза Свиридова все больше наполнялись надеждой.