Глава 26

Операция по извлечению взрывчатки из снаряда была назначена на следующую ночь. Днем Свиридов раздобыл железное ведро, несколько пустых консервных банок и моток толстой проволоки. Я же приготовил дрова и растопку. Местом для опасной процедуры выбрали глухой уголок плавней, подальше от случайных глаз.

Отец на мои вечерние отлучки смотрел косо, но из-за того, что был вымотан до предела работами на заводе, сил на мое воспитание у него не было. Мать переживала, но Вера с Яшей занимали все ее время, так что на меня не то чтобы махнули рукой, но и сильно не дергали. История с получением охранной грамоты при белых доказала, что я могу быть самостоятельным и решать проблемы.

Когда на город опустилась густая, тёмная декабрьская ночь, мы приступили. Костер развели небольшой, чтобы не привлекать внимания, но достаточно жаркий. Снаряд Свиридов предварительно осторожно вскрыл, открутив донный взрыватель. Теперь перед нами стояла задача — выплавить из металлической оболочки сам тротил.

Процесс был нервным и опасным. Тротил, или тол, как его еще называют, плавится при относительно невысокой температуре, но работать с ним нужно было предельно осторожно. Малейшая неосторожность — и все могло закончиться трагедией.

Мы установили ведро на импровизированный таган из камней, насыпали на дно немного песка, чтобы избежать прямого контакта металла с огнем и обеспечить равномерный прогрев. Потом Свиридов опустил снаряд в ведро, дожидаясь, когда его содержимое размягчится.

Вскоре над плавнями стал растекаться едкий, неприятный запах плавящегося тротила. Мы сидели у костра, напряженно наблюдая, как желтоватая масса медленно тает, превращаясь в густую, темную жидкость. Когда весь тротил расплавился, мы втроем сняли ведро с огня и, наклоняя снаряд вместе с ведром, стали разливать горячую, жидкую взрывчатку по консервным банкам. Остывая на декабрьском ветру, она снова застывала, превращаясь в плотные, тяжелые шашки.

— Ну вот, Ленька, — сказал Свиридов, вытирая пот со лба, когда последняя банка была заполнена. — Теперь у нас есть чем угостить этих «дроздовцев». Заряда хватит, чтобы не только паровоз, но и пару платформ в воздух поднять.

Радость от успеха, однако, была недолгой. Когда мы начали обсуждать, как именно будем подрывать этот заряд с помощью нашей «адской машинки» из телефонного аппарата и лейденской банки, выяснилась неприятная деталь.

— Понимаешь, Ленька, — сказал Свиридов, почесывая в затылке, — тротил этот… он просто так от искры не взорвется. Это взрывчатка инертная, ей нужен сильный начальный импульс. Ну, то есть, нужен капсюль-детонатор, начиненный чем-то более чувствительным, например, гремучей ртутью. А у нас такого нет!

Я похолодел. Значит, все наши усилия были напрасны? Наша мощная искра не сможет поджечь тротил?

— А… а порох? — спросил я с надеждой. — Если пороховым зарядом сработать, как детонатором?

— Порохом — да! — кивнул Свиридов. — Если его будет достаточно много, и он будет плотно упакован, то от его взрыва может сдетонировать и тротил. Но нужен хороший пороховой заряд, плотно утрамбованный в прочную замкнутую оболочку!

Стали чесать репы, придумывая, что бы такое соорудить. И тут я вспомнил про еще один свой «трофей». Маленькую, плоскую металлическую фляжку, которую я снял с убитого мною сотника-григорьевца. Она так и валялась у меня в тайнике, без дела. Фляжка была прочная, герметично закрывалась. По крайней мере, горилка сотника плескалась там в целости и сохранности! А если набить ее порохом…

— Иван Евграфович, — сказал я, — кажется, я знаю, что нам нужно. У меня есть фляжка. Металлическая, плоская. Если ее набить порохом, получится хороший заряд. А поджечь порох наша искра сможет, мы же проверяли!

Свиридов задумался.

— Фляжка? Железная? То, что надо! Да, это сойдёт за детонатор. Только где взять столько пороха, чтобы набить ее до отказа?

Этот вопрос тоже нашел свое решение. Свиридов принес на следующую ночь целый мешок винтовочных патронов — несколько сотен штук.

— Вот, — сказал он. — Подпольщики помогли. Пули нам ни к чему, а вот порох из гильз — самое то!

И мы принялись за кропотливую работу. Сидя при свете сальной свечи, мы с Костиком, Гнаткой и Свиридовым несколько часов подряд выкручивали пули из патронов и аккуратно высыпали бурый, зернистый порох в мою трофейную фляжку. Работа была нудной, но мы трудились с усердием, понимая важность момента. К утру фляжка была набита доверху. Наш самодельный детонатор был готов.

Теперь оставалось выбрать место для диверсии. Мы долго изучали окрестности Каменского; и, наконец, наш выбор пал на участок железнодорожного пути в нескольких верстах от города, где линия делала крутой поворот, проходя прямо по кромке крутого берега Днепра. Если пустить поезд под откос здесь, он наверняка перевернется, и улетит, возможно, до самых плавней, а то и до воды. Несомненно, ущерб будет чудовищен, и этот бронепоезд выйдет из игры до самого конца войны. А в том, что конец ее близок, мы не сомневались. Морозными зимними ночами до Каменского уже доносился грохот артиллерийской канонады. Красные наступали стремительно; я, привыкший на СВО совсем к другим темпам, мог только позавидовать им.

Следующей ночью мы втроем — я, Свиридов и Пётр Остапенко — отправились на место. С собой несли лопаты, банки с тротилом, наш самодельный детонатор, телефонный аппарат, лейденскую банку и моток провода.

Работа была тяжелой и опасной. Нужно было незаметно подобраться к насыпи, выкопать яму под рельсом, заложить туда заряд и детонатор, а потом так же незаметно протянуть провода к укрытию, откуда можно было бы произвести взрыв. Мы трудились в полной темноте, опасаясь каждого шороха. Луна, к счастью, опять скрылась за тучи

— Не бывает тут разъездов? — спросил Остапенко у Свиридова, упрямо махавшего киркой.

— Да бис его знает! — тяжело дыша, откликнулся он.

— Если что, тикайте в плавни! — посоветовал я.

Вдруг впереди раздался гул и свисток паровоза.

— Бежим! — закричал Свиридов, и мы бросились с косогора, укрываясь за кустарником.

Электрический прожектор разрезал тьму, и мимо нас прогрохотал по рельсам курьерский поезд.

— Тьфу, напугал! — выругался Свиридов, с трудом поднимаясь с припорошенной снегом земли.

Когда заряд был заложен, встал вопрос о маскировке провода. Черный, изолированный провод был хорошо заметен на фоне светлой щебенки насыпи и покрытой инеем сухой травы.

— Закопать его надо, — прошептал Остапенко. — Хотя бы неглубоко!

— Да где ж тут копать, в щебенке-то? — возразил Свиридов. — Да и времени нет. Уж скоро рассвет!

Мы уже начали отчаиваться, как вдруг с неба посыпались первые редкие снежинки. Снег! В конце декабря в этих южных краях снег был редкостью, а сейчас он показался нам настоящим чудом. Сначала это была мелкая пороша, потом снег повалил гуще, крупными, мохнатыми хлопьями. Через час вся земля, включая нашу железнодорожную насыпь и протянутый по ней провод, была укрыта тонким, но плотным белым покрывалом.

— Ну, Ленька, ты точно в рубашке родился! — прошептал Свиридов, глядя на заснеженную землю. — Сама природа тебе помогает! Теперь наш провод никто не заметит.

Мы отошли на безопасное расстояние, в небольшой лесок у подножия насыпи, где и решили устроить наблюдательный пункт и место для подрыва. Подключили провода к телефонному аппарату и лейденской банке. Все было готово. Оставалось только ждать. Ждать, когда по этому пути пойдет бронепоезд. И надеяться, что наш план сработает.

Заряд был заложен, провода замаскированы снегом, наша «адская машинка» стояла наготове в укрытии. Мы ждали. Но бронепоезд «Дроздовец» все не шел. Вместо этого из города стали доноситься все более тревожные слухи, а потом и далекий гул артиллерийской канонады. Красные наступали. Линия фронта стремительно приближалась к Каменскому.

Через пару дней стало ясно: «Дроздовец» на фронт, ни под Царицын, ни под Конотоп, уже не пойдет. Его назначили для обороны нашей территории, спешно перегнали на железнодорожную станцию Каменского и поставили на запасной путь, откуда его тяжелые орудия могли вести огонь по наступающим частям Красной Армии, подпирая оборону белых.

Похоже, наш план с подрывом на перегоне рухнул.

Мы снова собрались в сарае Свиридова, мрачные и подавленные.

— Что ж теперь делать, Иван Евграфович? — спросил я. — Заряд там, под насыпью, так и лежит. А поезд здесь, на станции. Не достать его теперь!

— Да уж, — вздохнул Свиридов. — Опоздали мы. Теперь он тут как крепость на колесах. Будет огрызаться до последнего. А потом, если белые отступать начнут, либо с собой его утащат, либо взорвут сами, чтобы нам не достался.

Повисло уныние.

— Вот если бы их вызвали куда-нибудь под Екатеринослав, хотя бы! — мечтательно произнес Пётр. — Вот мы бы их и подловили!

— Ну это да. Но вызовут их или нет — неизвестно! Да и когда? Что нам, в засаде, все время сидеть, что ли? Замёрзнем!

Тут мне в голову пришла блестящая мысль.

— А что если их обмануть?

— Как это?

— Ну, если бы кто-то позвонил в штаб белых в Каменском, сказал бы что из Екатеринослава, что требуется срочная помощь бронепоезда. Ну, они бы и поехали… прямо на нашу мину!

— Дак кто позвонит-то? — не понял Свиридов.

— Мы и позвоним. Можно врезаться в телефонные провода, да позвонить самим! — пояснил я.

Идея была настолько простой и одновременно настолько дерзкой, что все на мгновение опешили. Вызвать вражеский бронепоезд по телефону! Под ложным предлогом! Для этого времени мысль показалась необычайной и свежей.

Однако Свиридов, мрачно почесав небритый, покрытый седой щетиной подбородок, покачал головой.

— Мысль хорошая, но, Лёнька, в этот раз не выйдет у тебя кролика из шляпы вынуть, фокусник ты наш!

— Почему это? — не понял я.

— Дак вот посмотри на провода-то эти! Видишь, сколько их? И какой резать, и по какому звонить?

Тут только я понял, что он имел в виду.

На столбах, поддерживавших телефонные и телеграфные линии в Каменском, этих самых проводов висело по 25–30 штук. Действительно, в какой именно надо врезаться? Будь у нас время попробовать прослушать переговоры по каждому проводу, возможно, мы бы нащупали те, по которым осуществляются звонки в штабы деникинских войск, защищающих Каменское. Но времени на это не было.

Все молчали. Перспектива была безрадостной. Выручил Гнатка, который до этого сидел нахохлившись, как воробей, а тут вдруг спросил:

— А помните, Костик говорил… про отца Лиды? Что он телефонистом на станции работает?

Мы удивленно посмотрели на него. При чем тут отец Лиды?

— Ну, говорил, — подтвердил Костик. — Только не телефонистом — на связи там барышни сидят — а техником. А что?

— А то, — продолжал Гнатка, и в глазах его мелькнул знакомый хитрый огонек, — что если… если с его помощью… позвонить куда следует? Ну, в штаб ихний белый? И сказать, что «Дроздовец» этот… он срочно нужен где-нибудь в другом месте? Ну, там, в Екатеринославе, например? Он-то, раз техник, наверняка все линии знает! И как в штаб ихний позвонить, тоже!

— А ведь это мысль! — первым опомнился Свиридов. — Если удастся убедить их, что приказ настоящий, непременно вышлют бронепоезд. Они же сейчас в панике, наши наступают, им мост через Днепр у Екатеринослава страсть как надо удержать, а связь может барахлить… Могут и поверить! Ленька, — он повернулся ко мне, — ты с отцом Лиды знаешься? Чем он дышит? За большевиков, аль как?

Насколько я понимал, с отцом Лиды я был в никаких отношениях. Но та история, когда их ограбили казаки, и мать Лиды прибегала к моей жаловаться, прекрасно сохранилась в моей памяти. Тогда, насколько я помню, Николай Валерьянович еще и отхватил тумаков по личности… Не знаю, как он, а я бы на его месте такое свинство запомнил бы. И не отказался бы отомстить!

— Думаю, поговорить стоит, — наконец произнёс я, чувствуя, как снова начинает колотиться сердце. — А если не согласиться — есть чем надавить!

Следующим утром все проснулись от звуков канонады. Далеко, где-то в районе станции, взорвались первые снаряды красных.

— А ну-ка, все в подпол! — не терпящим возражений тоном приказал отец.

Мы просидели под обстрелом два дня. Началась жаркая пора: Каменское, опоясанное окопами и опутанное паутиной колючих заграждений, просыпалось и засыпало под оханье орудий и клекот ружейной перестрелки. Лишь глубокой ночью становилось тихо. Изредка срывали тишину испуганные залпы: это искали во тьме друг друга «секреты». А на заре на станции у бронепоезда «Дроздовец» начинали копошиться люди. Его мощные, 42-х линейные орудия с грохотом изрыгали смерть, посылая за Днепр снаряд за снарядом. На высоченной водокачке возле станции примостились на настланных досках деникинский офицер и телефонист. Отсюда они управляли артиллерийской стрельбой. В «цейсе» артиллерийских наводчиков прекрасно было видно движение красных частей. Вот на днепровский запорошенный снегом лед высыпали пехотные цепи в долгополых серых шинелях. Несколько раз красные бросались в атаку, пытаясь захватить городок, но деникинцы хорошо укрепились на подступах, окопались. Раз за разом вскипали ураганным огнем окопы, все кругом наполнялось сумасшедшим стрекотом выстрелов. Бронепоезд белых служил центром, становым хребтом их обороны. Красные то и дело пытались нащупать его огнём своих батарей, но «Дроздовец», маневрируя по путям возле станции, всегда благополучно избегал попаданий. И, залитые свинцовым ливнем, не выдерживая нечеловеческого напряжения, цепи большевиков отходили назад, оставляя на льду неподвижные тела.

На третий день, когда обстрел чуть утих, я отпросился наверх «до ветру»… и не вернулся.

Опрометью добежав до Свиридова, узнал последние новости. Оказалось, еще 20 декабря войска 14-й армии под командованием командарма Уборевича взяли Кременчуг, а теперь вышли на берег Днепра. Осталось подождать, когда Днепр, по которому уже шла ледяная шуга, покроет прочный лед. И вот, после особенно морозного утра части 45 стрелковой дивизии начали наступление на наш городок.

— Так и будет бодание это, покуда бронепоезд этот паскудный не подстрелят! — пожаловался Свиридов. — Надо его как-нибудь вызвать в другое место, как ты предлагал. Я сейчас соберу своих хлопцев, и пойдём к Николаю!

Выбрав момент, когда на улице стало потише, Свиридов отправился собирать «на дело» оставшихся в живых подпольщиков. Явились Пётр Остапенко и еще двое незнакомых мне рабочих. У всех при себе были револьверы. Когда сбор был завершен, мы все отправились к дому Лиды. Без её отца, без его знаний и доступа к телефонной станции, наш план был неосуществим.

Дверь нам открыла мама Лиды, Елена Петровна, немало удивленная столь позднему визиту.

— Ленька? Что-то случилось?

— Елена Петровна, нам бы с Николаем твоим переговорить, — отодвигая меня в сторону, протиснулся вперед Свиридов. — Дело у нас до него есть важное!

Женщина нахмурилась, но пустила внутрь, проведя в небольшую, чисто прибранную комнату. Николай Валерьяныч сидел за столом под висячей керосиновой лампой и что-то чинил. Это был ещё молодо выглядевший, хоть уже тронутый сединой на висках мужчина, сухопарый, с тонкими, интеллигентными чертами лица и внимательными глазами за стеклами круглых очков в роговой оправе. Подняв голову на вошедших, он произнёс:

— А, Иван Евграфович, здравствуй! Леонид, проходи, садись. Чем обязан?

Я сел на краешек табурета, чувствуя себя немного неловко. Предстоял трудный разговор.

— Николай, — начал Свиридов, явно стараясь выглядеть как можно убедительнее, — дело у нас к тебе, такое… деликатное. И опасное. Но очень важное для революции.

Николай Валерианович, помрачнев, отложил инструменты, посмотрел на Свиридова внимательным взором.

— Слушаю! Что за дело?

Понизив голос, Свиридов рассказал наш план, как вызвать бронепоезд «Дроздовец» из Каменского под ложным предлогом, отправив его прямо на заложенную нами взрывчатку. Николай Валерианович слушал его молча, не перебивая, только пальцы его нервно теребили очки. Когда Свиридов закончил, он долго молчал, глядя в одну точку.

— Да-а, Иван Евграфович… — протянул он наконец. — Дело ты задумал… серьезное. И опасное, как ты правильно сказал. Очень опасное.

— Понятное дело, Николай! Так времена-то какие стоят? Но другого выхода-то нет! Этот бронепоезд, пока на станции стоит — красные в город не войдут, так и будут обстреливать из-за Днепра. А ежели, к примеру, мы его под откос пустим, поможем, значит, нашим… то есть, красным… быстрее победить — так и скорее тихо станет!

Николай Валерьянович тяжело покачал головой.

— Красным… белым… — он устало махнул рукой. — Все они хороши. Одни грабят, другие расстреливают. Порядка ни при тех, ни при других нет. Вон, казаки эти… — лицо его исказилось от неприятного воспоминания, — когда город взяли, так и к нам в дом вломились. Патефон забрали, новый почти, и машинку швейную… Сказали — для нужд армии. Какие уж там нужды… Просто грабеж. И управы на них никакой.

Я видел, что обида на белых в нем сильна. Это давало нам некоторую надежду.

— Вот видите, — подхватил я. — Они же не остановятся. Сегодня патефон, завтра — последнее отберут. А если мы этот бронепоезд… того… то им это будет хороший урок. И, может, они поскорее отсюда уберутся.

— Уберутся одни — придут другие, — вздохнул он. — Война эта, кажется, никогда не кончится. А что ты от меня хочешь, Иван? Я человек маленький, от политики далекий. Чем я могу помочь в таком деле?

— Вы же на телефонной станции работаете, Николай Валерьянович! — сказал я прямо. — Вы знаете все линии, все коммутаторы. Нам нужно… позвонить в штаб белых. От имени кого-то из ихнего начальства. И передать приказ — срочно отправить «Дроздовец» в Екатеринослав. Будто бы там прорыв, и он нужен для обороны. Вы смогли бы… устроить такой звонок? Или хотя бы подсказать, по какой линии это лучше сделать, чтобы не вызвало подозрений?

Отец Лиды замолчал, нервно потирая переносицу. Я видел, как в нем борются страх и желание отомстить за обиду, помочь общему делу.

— Это… это очень опасно, Леонид, — сказал он наконец. — Если узнают… меня же… к стенке поставят. А у меня дети, жена… Нет, я не могу так рисковать семьей.

— Я понимаю, — сочувственно произнёс я. — Но… подумайте. Если все получится, это будет большая помощь. И никто не узнает, кто звонил. Мы все сделаем так, чтобы на вас тень не упала.

— А если не получится? Если они что-то заподозрят? Начнут проверять…

— Не должны, — я постарался говорить как можно увереннее. — Сейчас у них паника, суматоха. Красные наступают. Они любому приказу поверят, если он будет звучать достаточно убедительно. А мы… мы все подготовим. Нужно только… чтобы кто-то знающий соединил с нужным номером. Показал, к какому проводу присоединиться. И больше нам ничего не надо!

Он снова замолчал. Я видел, как тяжело ему дается это решение. Он был человеком мирным, привыкшим к своей тихой, размеренной жизни, и ввязываться в такие опасные игры ему было не по нутру.

И тут Свиридов нарушил молчание.

— Ты меня прости, Николай, — произнёс он, доставая из-за пазухи наган, — но только выбора у тебя нет.

Он кивнул Петру, молча стоявшему в дверях. Тот обернулся и сделал какой-то знак другим подпольщикам.

— Что вы делаете? Боже! — раздался возмущенный голос матери Лиды. Через несколько секунд ее с двумя детьми втолкнули в комнату. Лида в ужасе косилась на Остапенко, наставившего на его мать ствол тяжелого «люгера».

Отец Лиды понял все правильно.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был глухим, но твердым. — Я помогу вам. Рассказывай, что и как нужно сделать. Но учтите, гарантировать успех я не могу. Если что-то пойдет не так… я умываю руки. Я ничего не знаю, ничего не видел.

Свиридов кивнул.

— Ты только покажи нам, что и как, а уж мы сами все сделаем. В крайнем случае, скажешь, что был под дулом пистолета. Тем более, так оно и есть!

Мы еще некоторое время обсуждали детали: по какой линии лучше звонить, в какое время, кто будет говорить, что делать, если возникнут подозрения. Как опытный техник, он даже дал нам несколько дельных советов. Чувствовалось, что он, раз приняв решение, уже не колебался, а старался сделать все возможное для успеха нашего рискованного предприятия. Затем он собрался, накинул темную, неприметную одежду, взял небольшой фанерный чемоданчик, где лежали его инструменты. Лицо его было бледным, но решительным.

— Все готовы? — свистящим шепотом спросил он.

— Готовы, — ответил Свиридов. — Веди!

Два подпольщика остались в доме с Еленой Петровной и детьми, а мы со Свиридовым, Петром Остапенко и Николаем Валериановичем двинулись к телефонной станции. Она располагалась в небольшом одноэтажном здании недалеко от Управы, совершенно без охраны. Николай Валерьянович провел нас через задний двор, и мы без труда проникли внутрь, в помещение коммутатора.

Здесь, в полумраке, нарушаемом лишь тусклым светом керосиновой лампы, стоявшей на столе дежурного телефониста, царила особая атмосфера — гул проводов, тиканье часов, запах сургуча и канифоли. Стена была увешана сложным переплетением проводов, разъемов и переключателей. Для меня это был темный лес, но Николай Валерьянович ориентировался здесь как у себя дома.

— Вот, — сказал он, указывая на один из коммутаторов. — Это линия на штаб деникинцев, здесь, в Каменском. А вот эта, — он показал на другой, — идет на Екатеринослав, на узел связи тамошнего гарнизона. Но нам туда напрямую звонить нельзя, сразу подозрение вызовет. Мы сделаем хитрее.

Он быстро и ловко принялся орудовать своими инструментами, что-то переключая, соединяя провода, втыкая штекеры. Я с восхищением наблюдал за его работой. Вот что значит настоящий специалист!

— Готово, — сказал он наконец, вытирая пот со лба. — Я соединил вас напрямую со штабным коммутатором здесь, в Каменском. Но так, чтобы вызов выглядел как входящий из Екатеринослава, от «командующего оборонительным районом».

Свиридов сел за аппарат, откашлялся, покрутил ручку индуктора и взял трубку. На том конце провода приняли сигнал

— Алло! Штаб? — рявкнул он в трубку властным, не терпящим возражений голосом. — Говорит полковник Коновалов, начальник штаба командующего оборонительным районом Екатеринослава! Срочно к аппарату дежурного офицера! Да поживее, у меня нет времени!

На том конце провода, видимо, засуетились. Через минуту Свиридов уже разговаривал с каким-то заспанным поручиком.

— Поручик, благоволите записать распоряжение начальника оборонительного района! — отчеканил Свиридов, стараясь придать голосу максимальную официальность и строгость. — В связи с прорывом красных банд на Синельниковском направлении и угрозой захвата узловой станции, приказываю: бронепоезду «Дроздовец» немедленно, в течение часа, выступить из Каменского и следовать в район Синельниково для поддержки наших частей и отражения атаки противника! Повторяю — немедленно! Промедление смерти подобно! Все ясно? Повторите!

Поручик на том конце провода, судя по всему, был ошарашен таким напором и категоричностью. Он что-то лепетал, пытался задавать вопросы, но Свиридов пресекал все его попытки.

— Никаких вопросов, поручик! Выполнять! И доложить мне по прибытии! Конец связи!

И Свиридов с силой бросил трубку на рычаг. Лицо его, красное как после бани, покрылось испариной.

— Ну, кажись, клюнули, — произнёс он, вытирая пот со лба. — Голос у меня, конечно, не полковника Коновалова, но в такой суматохе, да еще и ночью, они разбираться не будут. Испугаются и выполнят! А теперь — главное, чтобы они не успели перезвонить в Екатеринослав для подтверждения приказа. А они могут. У них есть прямая линия.

— И что делать? — спросил я.

— Прервать связь, конечно! Николай, как это сделать?

— Так вот же, — Николай Валерианович, взяв со стола большие монтерские кусачки, подошел к распределительному щиту. — Вот этот провод, — он показал на толстый кабель в свинцовой оплетке, — это и есть их прямая линия на Екатеринослав. Если его… того — то никакой связи у них не будет. По крайней мере, несколько часов, пока не починят. А нам этого времени хватит.

Он посмотрел на Свиридова, потом на меня. В глазах его была решимость.

— Резать? — спросил он коротко.

— Режь ко всем чертям! — откликнулся Свиридов

Николай Валерианович примерился и одним движением перекусил толстый кабель. Раздался легкий щелчок, и несколько лампочек на коммутаторе погасли.

— Все, — сказал он с каким-то мрачным удовлетворением. — Теперь они отрезаны. По крайней мере, на время. Если пожелаете снять провода со столба — то нужный провод третий слева от столба, висит на втором от земли ряду!

Мы быстро покинули телефонную станцию тем же путем, каким и пришли — через задний двор. Николай Валерианович запер за собой все двери, чтобы не вызывать подозрений.

Теперь все зависело от нас. Мы втроем — я, Свиридов и Остапенко — под покровом ночи снова отправились к той самой насыпи, где лежал наш замаскированный снегом заряд. Снег за эти дни почти растаял, обнажив черный провод, но мы быстро присыпали его землей и сухой травой. Наша «адская машинка» — телефонный аппарат и лейденская банка — была наготове. Для надежного прерывания связи мы попросту завалили один из телеграфных столбов. Теперь, даже если белые попытались бы воспользоваться резервными линиями связи, у них бы ничего не вышло.

Ожидание было мучительным. Мы сидели в нашем укрытии в леске, не разводя огня, всматриваясь в подступавшую темноту и прислушиваясь к каждому шороху. Ночь тянулась бесконечно. Холод пробирал до костей. Нервы были натянуты до предела. Я то и дело проверял провода, контакты. Руки дрожали. А что, если не сработает? Если искра будет слабой? Если поезд пройдет мимо?

Наконец, далеко на востоке, со стороны станции, послышался знакомый гудок, а потом — тяжелый, мерный стук колес, приближающийся, нарастающий. Он! Идет!

Сердце заколотилось так, что готово было выскочить из груди. Остапенко схватил ручку телефонного аппарата, пальцы свело от напряжения. Свиридов замер рядом, его лицо в вечернем полумраке казались высеченными из камня.

Вот он показался из-за поворота — темный, массивный силуэт бронепоезда, тяжело ползущий по рельсам, из трубы паровоза вырывались клубы дыма и искр. Он приближался к заминированному участку. Сейчас… сейчас…

— Давай! — хрипло крикнул Свиридов.

Пётр изо всех сил крутанул ручку индуктора. Раз, другой, третий!

И в этот момент земля содрогнулась от страшного, оглушительного взрыва! Яркая, ослепительная вспышка озарила ночное небо, вырвав из темноты летящие в воздух комья земли, искореженные рельсы, куски шпал. Грохот был такой, что заложило уши. А потом — скрежет рвущегося металла, пронзительный визг тормозов, леденящие душу крики…

Бронепоезд, его передняя часть — паровоз и первая бронеплатформа — на полном ходу сошли с рельс. Паровоз, подброшенный взрывом, завалился набок и с грохотом покатился вниз по высокой насыпи, увлекая за собой искореженную платформу. Оставшиеся вагоны, сорванные с креплений, нагромоздились друг на друга, превратившись в груду железа. Из разбитого котла паровоза с ревом вырывался пар, смешиваясь с черным дымом и языками пламени, охватившего обломки.

Мы смотрели на это огненное, дымящееся чудовище, не в силах вымолвить ни слова. Получилось! Мы это сделали! Бронепоезд «Дроздовец» был уничтожен!

Картина была страшной и одновременно — завораживающе-красивой! Огонь плясал на обломках, освещая окрестности тревожным, багровым светом. До нас доносились крики раненых и редкие выстрелы — видимо, кто-то из уцелевших, не разобравшись, палил куда глаза глядят.

— Уходим! Быстро! — вывел нас из оцепенения голос Свиридова. — Сейчас сюда вся ихняя рать сбежится!

Мы бросились бежать прочь от этого места, прочь от огня и криков, углубляясь в спасительную темноту ночного леса. Я бежал, не чуя под собой ног, а в ушах все еще стоял грохот взрыва и перед глазами — картина летящего под откос бронепоезда.

На следующий день Каменское взяли большевики, на много десятилетий вперед установив здесь свою власть. Война для нашего города, когда он переходил из рук в руки, закончилась. Но для меня путь к вершине только начинался. Ведь мое деятельное участие в жизни подполья не осталось незамеченным…

Читайте вторую книгу серии: https://author.today/reader/454771