Глава 43. Невеста

— Открывай глазки, — напевно говорю я.

Но он лишь что-то мычит во сне, слегка подрагивая всем телом.

— Видимо, я слишком сильно приложил его по башке, — с деланым сожалением произносит Ян.

Я навожу объектив на холеную рожу моего пленника. Он посапывает, досматривая свой сон, поэтому мне приходится как следует приложить его ладонью по щеке.

— М-м… — начинает очухиваться мужчина.

— С пробуждением, отец Бенедикт, — мурлыкаю я.

Тот открывает глаза, видит меня и хочет что-то сказать, но ему мешает кляп, всунутый в рот. Он дергается, собирается опустить руки, но, увы, они крепко привязаны веревкой к изголовью кровати.

— Не волнуйтесь, все в порядке, — ласково говорю я, продолжая снимать его полные ужаса мелкие глазенки. — Вы у себя дома, или как вы называете это место? Для скромного жилища при храме оно слишком навороченное. Тут так много места и современной техники. Приятно, что вы оказались любителем рока, вот уж никогда бы не подумала! Моих родителей вы учили тому, что любая нехристианская музыка оскорбляет Бога.

Святой отец дергается, пытаясь освободить конечности, но его руки и ноги крепко привязаны к кровати веревками.

— Сделай погромче, любимый! — восклицаю я. — Заценим вкус ксендза Бенедикта!

Запрыгиваю на кровать и начинаю танцевать. Ян стоит возле кровати и восхищенно смотрит на меня.

— По-моему, очень по-христиански! — ору я.

Песня заканчивается, и мне приходится остановиться. Дыхание сбилось. Я опускаюсь на колени рядом с распластанным на кровати мужчиной и беру его лицо крупным планом.

— Узнали меня? — спрашиваю у него.

Его глаза распахиваются.

— Конечно, узнали, — говорю я. — У меня запоминающаяся внешность.

Он стонет.

— Не надо, не тратьте силы. Сейчас я все объясню. — Провожу пальцем по колоратке, этот воротничок — единственный предмет одежды, который мы оставили на нем. — Ваш затылок может немного побаливать, простите за неудобства. Пришлось отоварить вас битой, чтобы вы не сопротивлялись. А еще вам может быть немного прохладно. Это потому, что вы без одежды — так сказать, чтобы быть обнаженным перед Богом во время исповеди. Вы ведь хотите исповедаться, отец Бенедикт? Хотите покаяться перед ним в своих грехах?

Священник дергается с удвоенной силой, но веревки крепки. С моими нервами сложнее: я едва удерживаюсь, чтобы не облить его бензином и не поджечь.

— Помните, вы называли меня юной грешницей? Говорили, что я соблазняю вас, словно дьявол.

Он мотает головой.

— Конечно, помните. — Я смотрю на него не через глазок камеры, а прямо в лицо. — Садовые ножницы или кусачки по металлу?

Тот начинает биться в истерике, и я улыбаюсь.

— Ну-ну, и то и другое — отличный инструмент. Надежный. — Я оборачиваюсь к Яну: — Что бы ты выбрал, дорогой?

— Честно? — усмехается Ян.

— Ну конечно.

Он берет в левую руку кусачки, а в правую здоровенные ножницы, смотрит на них по очереди и пожимает плечами.

— Слишком гуманно. Чик, и палец долой. Быстро и аккуратно. — На его лице рождается садистская улыбка. — Я бы предпочел небольшой топорик. Размахнулся и…

Святой отец дергается и визжит, словно свин.

— Мне нравится твой вариант, — говорю я. — А что бы выбрали вы, ксендз Бенедикт?

Его стоны — услада для ушей. Такие мучительные, протяжные. Одно удовольствие их слушать, аж мурашки бегут.

— Так сколько их было? — наклоняюсь я над его лицом.

— М-м! — мычит он.

— Парней и девчонок из приходской школы.

— М-м!

От него воняет потом. Люди всегда очень сильно потеют от стресса.

— Я нашла эти фотки в шкафу, — беру с тумбочки стопку полароидных снимков и высыпаю на него. Карточки разлетаются по кровати, несколько прилипает к его мерзкому, жирному телу. — Что бы на это сказал Иисус?

На его глазах выступают горошинки слез. Он так трясется, что его сморщенный старый член колышется в такт. Вот умора.

— Вряд ли бы он согласился с тем, что женщины виноваты во всех бедах человечества. — Я вытягиваюсь над ним в полный рост и глажу свое бедро, заходя ладонью под подол короткой юбки, под которой у меня нет белья. — Ведь мы такие соблазнительные, да?

Бенедикт хнычет, как девка. Мне ни капли не жаль его. Как и ему не было жаль тех, кого он растлевал прямо в доме Божьем.

— Еще я нашла в твоем тайнике всякие разные штуки… — говорю я. И Ян высыпает на него из коробки кучу плеток, наручников и прочих девайсов для различных отверстий в человеческом организме. — Покруче, чем четки, правда? Ух, а эти шарики — забавное изобретение. Попробуем их с тобой?

Слеза скатывается по его щеке. Бенедикт дергается всем телом, неотрывно глядя на разложенные на столике ножницы, кусачки и ножи.

— Сыграем в игру? — предлагаю я, поставив ногу ему на грудь. Каблук впивается в кожу, заставляя его стонать еще сильнее. — Мой парень — жутко ревнивый. Если твой член поднимется, он лишит тебя пальцев, которые ты засовывал в меня без моего разрешения. Моргни, если согласен.

Он таращится на меня, тихо скуля.

— Не моргать не получится, отец Бенедикт. — Я терпеливо жду, пока это случится. Наконец его веки смыкаются на короткое мгновение. — Вот и отлично. Значит, играем.

Под его глухие рыдания я медленно стягиваю с себя юбку, затем топ. Глажу себя левой рукой, а правой продолжаю снимать.

— Смотри! — приказываю ему, когда он пытается воздеть взгляд к потолку. — Ты ведь это хотел видеть, когда лез мне под платье? К этому хотел прикоснуться?

Облизываю средний палец и ласкаю им свой клитор в метре от его лица. Закусываю губу и хрипло стону. Бенедикт всхлипывает, но его тело начинает реагировать на это зрелище, не подчиняясь ему. Сухой стручок потихоньку оживает.

— Давай, скажи, как ты делал это со мной, — требую я, вынув кляп у него изо рта. — Скажи!

— Простите! — вопит он. — Простите меня!

— За то, что сказал моим родителям, будто я солгала, или за то, что засунул в меня свои чертовы пальцы? — ору я. — За то, что ты остался святым, а я стала виноватой?

— Я сделаю все, что скажете, только отпустите меня! Ради бога! Я во всем признаюсь, обещаю!

Я сую кляп ему обратно в рот и отворачиваюсь.

— Ну, что ты, — успокаивает меня Ян, подойдя вплотную к кровати.

Я смахиваю слезы, обвиваю руками его шею, прижимаюсь к его груди, жарко целую его в губы.

— Только скажи, и… — В руке Яна поблескивает острый нож.

Я встаю на колени на постели и подманиваю его пальчиком. Он подходит ближе. Отец Бенедикт наблюдает за этим во все глаза.

Ян берет камеру и снимает нас сверху. Я закрываю глаза, и он проводит холодным лезвием по моей щеке, затем по шее и, наконец, чертит дорожку меж грудей. Я постанываю от нахлынувшего возбуждения, когда клинок касается моего мягкого живота, и его острие тонет в пупке. Но это не конечная точка. Лезвие опускается ниже, задевает меня между ног, и я охаю. Мне жутко. И приятно. И очень хочется прикоснуться к нему еще раз, даже несмотря на то что есть риск порезаться.

— Оближи, — велит Ян, поднося нож к моему лицу.

Я покорно открываю рот и провожу языком вдоль лезвия.

— Хорошая девочка. Еще.

Я аккуратно облизываю холодный острый металл еще раз.

— Вот так.

— Возьми меня, — прошу я, глядя на Яна снизу вверх.

Расстегиваю его ширинку, высвобождаю член, облизываю проступающие на нем вены и гладкую головку, затем поднимаю на своего парня хитрый взгляд. Ян тяжело дышит, он сжимает мои волосы в кулаке. Глядя то на него, то в объектив я высовываю язык и облизываю его член еще раз. Ему кажется, будто я в его власти, но на самом деле все контролирую я. Беру его на всю длину — до самого горла и выпускаю. Втягиваю губами и провожу языком под головкой, заставляя Яна рычать.

Плотно обхватив губами, я втягиваю его член в рот до задней стенки горла — так глубоко, что на глаза пробираются слезы, а затем отпускаю и, глубоко вдохнув, прихватываю снова. Ян пытается удерживать меня в таком состоянии, двигая бедрами вперед, но я сдаю назад, выпуская его, и от моих губ к головке тянется тонкая ниточка слюны.

Видя в его глазах безумное, почти отчаянное желание, я продолжаю. Позволяю ему трахать свой рот, стараясь не обращать внимания на нарастающее между ног напряжение. Ян проталкивается между моих зубов все неистовее и резче, я пытаюсь глотнуть воздуха, но у меня не получается. Мы стонем вместе, и по моим щекам бегут слезы. И в тот момент, когда он приближается к пику, я высовываю язык и позволяю ему кончить на него. Ян делает это, несколько раз пройдясь пальцами вдоль члена. Похлопывая меня им по языку, он извергает свое семя, и я глотаю его.

По моему лицу все еще бегут слезы, когда я слышу:

— Что будем делать с этим? — Ян указывает на Бенедикта.

Оборачиваюсь и сквозь мутную пелену вижу перепуганного и возбужденного пленника. У него встал на эту сцену.

— С него хватит, — отмахиваюсь я.

Ян подбирает нож и одним выверенным движением перерезает ему глотку. На подушки льется кровь, Бенедикт хрипит и извивается. А я наблюдаю за этим, встав на четвереньки и ощущая, как у меня пульсирует между ног.

— Ну, где ты? — бросаю Яну раздраженно.

— Уже в тебе, — отвечает он, отложив нож на подушки и прихватив мои бедра.

Он резко входит, и я стону, обхватывая его мышцами изнутри и наблюдая за агонией святого отца.

— Мне хочется выколоть ему глаза, чтобы он перестал смотреть на тебя, — рычит Ян, вколачиваясь в меня все быстрее.

— Пусть увидит хоть что-то прекрасное перед смертью, — говорю я.

И смерть забирает его, оставляя в крохотных глазенках лишь пустоту. Он умирает в окружении своих секс-игрушек и тошнотворных фотографий со свидетельствами его преступлений. Может, мы и извращенцы, но не настолько, поэтому я отвожу глаза от ужасных снимков и возвращаю взгляд на его остекленевшее лицо. Он заслужил такую смерть, и мне не стыдно за то, что мы сделали.

Ян погружает в меня свой член до самого основания, и я чувствую, как жар, скопившийся внизу живота, рвется наружу. Его толчки становятся все жестче и жестче, и я кричу, чувствуя, как меня накрывает волной. Обхватываю его сильнее и взрываюсь ярким оргазмом.

Говорят, добром отвечают на добро, а на зло нужно отвечать справедливостью. Я считаю, пусть моя справедливость и чудовищна, но иногда только так можно победить зло.