Глава 6. Дьявол

Сука. Какого черта я приехал в этот Эльблонг и приперся сюда, в этот грязный дом?! Наверное, мне просто нужно было ее увидеть. Нужно было понять, почему она так поступила. Зачем отказалась от меня, чем обрекла на жалкое существование в гнилом сарае возле старого деревянного дома, пропахшего плесенью и мышиным пометом.

Я зажмуриваюсь, когда перед глазами снова всплывают картины из прошлого. Крики вечно недовольной бабки, унизительные слова, боль от трости, которой она меня охаживала по спине, и грубые подзатыльники деда, которыми он сопровождал мое изгнание в сарай всякий раз, когда считал, что я в чем-то провинился.

Только пес по кличке Гром всегда радовался мне и с удовольствием проводил со мной время, пока меня не забрали в детский дом, едва мне исполнилось десять. Все из-за того, что кто-то из соседей вызвал тогда соцслужбу. Не знаю, можно ли назвать это удачей, ведь жизнь в детдоме больше походила на выживание, но там хотя бы кормили. Вернувшись в Смоленск после выпуска из учреждения, я застал на месте дома лишь головешки. Понятия не имею, что произошло, но я жалел лишь о том, что больше никогда не увижу любимого пса.

Дверь открывается, и я вижу ее. Надю. Ее обвисшая задница обтянута узкими джинсами, на дряблых руках виднеются татуировки. Морщинистая грудь похожа на желе, она трепыхается в широком вырезе шифоновой кофточки, которая ей не по размеру. Густые волосы, выкрашенные в кричащий рыжий, растрепаны и заколоты на макушке, а смазанная помада на тонких губах намекает на количество минетов, сделанных ею за вечер.

— О, новенький, — усмехается она.

Машет мне рукой, увлекая в глубь дома. Из спальни доносятся звуки популярной польской песенки о легкомысленной девчонке, но ты уже совсем не девчонка. И на твоих руках слишком много старых уродливых следов от уколов. Вот, собственно говоря, и ответ, но мне как будто нужны пояснения.

Я делаю шаг, еще один, а затем ретируюсь.

Петляю по узким улочкам города, и мои чувства сочатся гноем, словно открытая рана. Мне казалось, я вообще больше ничего не чувствую, но эта встреча как удар в солнечное сплетение — выбивает почву из-под ног. И я задыхаюсь, забывая, как нужно сделать вдох.

Такое ощущение, что в Эльблонге церквей больше, чем гостиниц, поэтому мне с трудом удается найти угол для ночлега. Я ложусь в постель прямо в одежде, закрываю глаза и тут же проваливаюсь в сон. А наутро снова возвращаюсь в дом Нади, полный решимости истребовать с нее ответы на мои вопросы.

— О, ты вернулся, красавчик, — смеется она, отворив мне дверь.

С утра старая потаскуха выглядит еще хуже, чем вчера вечером. Лицо помято, а борозды морщин врезаются в кожу, словно глубокие застарелые шрамы. Мне трудно не пялиться на нее.

— Я по утрам не принимаю гостей, — говорит Надя с улыбкой и отступает назад. — Ну, входи, раз пришел.

На ней полупрозрачный шифоновый пеньюар. Тонкий пояс прихвачен наспех и вот-вот развяжется. Она стреляет глазами и улыбается, даже не понимая, кто перед ней.

— Расскажи, как тебе больше нравится, — щебечет Надя, увлекая меня за собой в спальню. Она неуклюже виляет бедрами. — Если предпочитаешь жестко, то такса двойная. Ты вообще знаешь мои расценки? Кто дал тебе этот адрес?

Обстановка в спальне старомодная. Обои давно пора менять, мебель тоже, но в полутьме, созданной сомкнутыми занавесками, клиенты вряд ли будут рассматривать интерьеры.

— Так и будешь молчать? — спрашивает Надя.

Она берет с туалетного столика сигарету и закуривает. Подходит ближе, касается пальцем моего подбородка. Я отшатываюсь, она смеется.

— Неопытный, что ли? — Делает новую затяжку и выпускает дым в сторону.

Я молчу. Меня тошнит. В груди, словно огненный шар, разрастается ярость.

— Раздевайся и иди ко мне, — мурлычет Надя, опускаясь на постель. Ее грудь расплывается в стороны, из-под пеньюара обнажаются рыхлые ляжки. — Ну, хоть капюшон-то сними, — смеется она, делая новую затяжку.

Я отворачиваюсь, когда она раздвигает ноги, чтобы продемонстрировать мне то место, откуда я появился на свет.

— Что такое, малыш? Не бойся, — звенит ее голос.

— Я твой сын, — холодно произношу я, сжав пальцы в кулаки.

— Что? — Ее голос сипнет. Слышно, как она трепыхается на кровати. — Господи, что?

— Ты отказалась от меня, когда мне было пять.

— Ян? — хрипло спрашивает Надя.

Сюрприз.

Она обходит меня, чтобы заглянуть в лицо. Обматывается поясом и туго завязывает на талии, словно это хоть как-то может помочь ей прикрыться.

— Ян?

Я медленно выдыхаю и киваю. Буравлю ее разочарованным взглядом.

— Ай! — вскрикивает Надя, когда сигарета выпадает из пальцев и приземляется ей на ногу.

Я вдавливаю ее ботинком в пол как раз в тот момент, когда она приседает, чтобы поднять ее. Надя отдергивает руку и прижимает к груди, затем вытягивается передо мной во весь рост. Что-то в ее взгляде поменялось, она разглядывает меня с таким потрясением, что мое раздражение на миг улетучивается.

— Неужели это ты? — Ее голос дрожит.

— Я.

— Прости, что не узнала. — Глаза Нади наполняются слезами. — Думала, увижу и сразу пойму, что это ты, а вышло… вон как. — Она облизывает пересохшие губы и качает головой. — Я не отказывалась от тебя… сынок.

Мне хочется ударить ее побольнее. Я стискиваю челюсти и сжимаю кулаки, чтобы дослушать то, что она скажет.

— Мы с папой любили тебя.

— Ладно, неважно, — не выдерживаю я.

Нужно уйти, пока желание размозжить ей голову не возобладало над здравым смыслом.

— Нет, важно, — останавливает она меня. — Мы вели неправильный образ жизни, понимаешь? Нам действительно стоило постараться ради тебя, но соблазны были сильнее. Твой отец в тот вечер принял слишком много… а я тоже была не в себе… Когда мне в больнице сказали, что его не смогли спасти, мне показалось, что я тоже мертва. Мне не хотелось жить. Я не… я… — Надя шумно выдыхает и смахивает слезы. — Мне следовало бороться за тебя, но вместо этого я пустилась во все тяжкие. Думала, заберу тебя потом у родителей, но оказалось, что меня лишили родительских прав. И я… я… ты будешь кофе?

— Нет, — сухо отвечаю я.

Тем не менее через несколько минут мы сидим на ее кухне и пьем кофе. Надя смотрит на меня, я смотрю в окно на соседний дом. Кружка приятно согревает пальцы.

— Тебе есть куда идти? — спрашивает она.

— Тебе не стоит обо мне беспокоиться, — отвечаю я.

— Ты можешь пожить у меня. Сколько захочешь.

Разве что пока не раздобуду денег.

— Пару дней, — соглашаюсь я.