Глава 25. Горькая правда

Арина.

Тряпичные кеды промокли насквозь, противно хлюпая, пока я несусь сломя голову к дому. Бросаю мимолётный взгляд на парковку и замечаю, что Макеев уехал. Как бы странно это ни звучало, но я чувствую облегчение. Забегаю в дом и несколько секунд пытаюсь отдышаться, наслаждаясь теплом: все же прогулки под проливным дождём не для меня.

В гостиной никого нет, чему я безумно рада. На ходу скидываю сырую обувь вместе с насквозь промокшей толстовкой и, растирая озябшие ладони, спешу к себе. Пока моя решимость не угасла, а сомнения не перетянули на чаше весов, скидываю в спортивную сумку самое необходимое, мысленно проклиная свою импульсивность: бросать мобильный в лужу — верх глупости!

Беглым взглядом окидываю комнату: я не знаю, вернусь ли когда-нибудь снова. На прощание треплю Шурика за уши, полагая, что переезжать к мужчине с мягкой игрушкой в руках несерьёзно. А затем вешаю сумку на плечо и бегу к лестнице, стараясь не шуметь. Уйти незаметно — моя цель.

Но уже на середине пути понимаю, что достигнуть желаемого будет непросто.

Развалившись на отцовском диване и вытянув свои лыжеобразные конечности, Кир со скукой в глазах щёлкает пультом в сторону огромной плазмы в половину стены. Пройти мимо и остаться незамеченной — невозможно. А потому, вдоволь налюбовавшись его побитой моськой в фиолетово-бордовой гамме, разворачиваюсь, чтобы вернуться к себе, как в спину врезается бас сводного брата:

— От меня не убежишь, сестрёнка! — язвительно тянет он.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять: Кир принял вертикальное положение и медленно, переваливаясь с ноги на ногу, направляется в мою сторону.

— Мать уехала. Охрану твой папаша-лопух снял. Мы с тобой одни в этом огромном доме, — чувствую, что Кир неумолимо приближается, но не могу пошевелиться. Меня словно парализовало. От страха. От понимания, что урод способен на любую глупость.

— Меня Макеев ждёт на парковке, — вру, резко повернувшись в его сторону.

Между нами не больше пяти ступенек. Это безумно мало, но ещё не поздно попытаться убежать. Вот только Кир оказывается быстрее. В два шага преодолев расстояние между нами, он небрежно толкает меня к стене и нависает сверху, расставив громоздкие ручищи по обе стороны от меня.

— Ты не умеешь врать, Рина, — шепчет бугай, опаляя кожу горячим дыханием. — Макеев увёз мать до клиники. Так что не обольщайся: спасать тебя некому.

— Пусть так, — вжимаясь в стену, судорожно обмозговываю пути отступления. — Это не отменяет нашей с ним скорой свадьбы. Как думаешь, на сей раз отец поверит тебе, бывшему наркоману с условным сроком, или Макееву — будущему бизнес-партнёру?

— Как была ты дурой, так и осталась, — выплёвывает Кир.

 Растягиваясь в кривой улыбке, он становится в точности похожим на персонажа из фильма ужасов. Тыльной стороной ладони он проводит по моим влажным от дождя волосам, отчего я вздрагиваю, а урод лишь сильнее лыбится, ощущая свою власть надо мной.

— Давай поиграем, сестрёнка. Я сосчитаю до пяти. Успеешь убежать — догонять не стану, а нет — пеняй на себя.

Я не знаю чего добивается ублюдок, но Кир тут же отстраняется и, заложив руки за голову, поворачивается ко мне спиной, громко и безжалостно начиная отсчёт.

— Раз!

Стою босая, в одном топе и джинсах, с огромной сумкой наперевес, в полной прострации, не понимая, куда бежать: наверх, в свою комнату, чтобы продолжать умирать от страха, ожидая новых нападок придурка, или на улицу, под неуёмный дождь, без телефона, обуви и тёплой одежды, чтобы окончательно вымокнуть и продрогнуть, но на время обрести свободу.

— Два!

Сжимаю крепче ремешок сумки, в сердцах проклиная свою нерасторопность, но в панике не могу сдвинуться с места.

— Три! Мне начинает казаться, что игра тебе нравится!

Мотаю головой, не веря, что всё это происходит в реальности.

— Ненавижу тебя!

— Взаимно, сестрёнка! Четыре!

Постыдные слёзы душат, напрочь застилая обзор: я слабая, безвольная, нерешительная идиотка, своими руками обрубающая пути к отступлению. Злюсь на себя, отчаянно кусая губы до металлического привкуса во рту, и от безысходности бью кулаками об стену, от которой не в силах оторвать спины. Некого винить — я сама упускаю свой шанс.

 Сумка безнадёжно соскальзывает с плеча, шумно приземляясь на пол. Провожаю её взглядом, предвкушая и своё скорое падение, но в боковом кармане, распахнувшемся от столкновения с острой ступенькой, замечаю невзрачный, позабытый со времён усиленных тренировок флакон лака для волос: Марина Сергеевна терпеть не могла беспорядка на головах своих учениц. Если бы она только знала, как в этот момент я благодарна за её требовательность.

— Пять! — удовлетворённо хмыкает Кир и резво поворачивается ко мне. Но его довольная физиономия тут же натыкается на едкое облако из лака. Теперь ему не смешно.

Он начинает судорожно тереть глаза, обрушивая на меня шквал нецензурных выражений, а я, подцепив сумку, срываюсь вниз по ступеням. В прихожей успеваю схватить сырые кеды и толстовку и, громко хлопнув дверью, выбегаю на улицу.

Я не даю себе ни секунды на промедление. Голые пятки шлёпают по лужам, разгоняя вокруг немалые брызги, холодные капли дождя хлещут по щекам, стекая по обнажённым плечам, порывы ветра мурашками по коже подгоняют вперёд. Не помня себя, добегаю до пропускного пункта в наш посёлок. Чумазая, продрогшая, задыхающаяся от нехватки кислорода, я отчаянно стучусь в будку охраны и прошу, чтобы мне вызвали такси.

Пока седовласый безопасник в камуфляжной форме пытается найти свободную машину, то и дело бросая на меня настороженный взгляд, я проверяю в карманах наличие банковской карты и ключей от квартиры Макеева. А дальше действую быстро и слаженно.

Таксист высаживает меня возле торгового центра, где в первом попавшемся на глаза бутике я покупаю новую обувь. Никогда бы раньше не подумала, что буду балдеть от обычной пары дешевых кед. Сухих кед. Затем несусь в салон сотовой связи, где наспех выбираю простенький смартфон и восстанавливаю сим-карту. И только потом даю себе несколько минут перевести дыхание и окончательно успокоиться, устроившись в уютном кафе с чашкой горячего шоколада.

Как мало порой нужно человеку для счастья. Глоток за глотком густой напиток согревает и помогает откинуть назад мерзопакостные воспоминания минувших дней.

 Кручу в руках пресловутую связку ключей  и попутно переписываюсь с Полинкой, до слёз сожалея, что она сейчас так далеко. Солнцева упорно настаивает послать Пашу лесом и рвануть к ней, вот только я трусиха ещё та. Остаться в чужом городе без жилья и отцовской поддержки, ничего не умея и не имея за спиной ни малейшего опыта работы — страшно. Хотя понимаю, что нырять с головой в замужество с человеком, которого не люблю, гораздо опаснее.

Стоит чашке с горячим напитком опустеть, а мессенджеру принять миллион прощальных смайликов от подруги, как в сознании теннисным мячиком начинает прыгать весьма беспокойная мысль: я не знаю, где живёт Макеев. До этого мне ни разу не приходилось бывать у него в гостях, а то смс, что он обещал прислать либо не дошло, либо затерялось в утопленном телефоне. Впервые сожалею, что не помню Пашин номер наизусть, а затем откидываюсь на спинку кресла, нервно хихикая: стоил ли мой побег таких усилий, если в результате мне всё равно придётся возвращаться домой.

«Значит, не судьба!» — пишет Поля, стоит мне вновь развернуть диалог с Солнцевой. — «Хватай сумку и дуй в аэропорт. Встречу. Накормлю. Обниму и зацелую».

Как бы заманчиво ни звучали её слова, понимаю, что не уеду: помимо вполне объяснимых причин, касающихся учёбы, финансов, жилья, есть и ещё одна — Лерой. Дурацкое сердце, которое сколько бы ни обливалось слезами, ни разбивалось о глухую стену равнодушия и подлости Амирова, согласно биться только там, где есть он.

Отчего-то и в памяти крутится исключительно его номер телефона. Вот только моего звонка Амиров не ждёт. А от пульсирующего воспоминания, что он сам просил меня переехать к Макееву, становится нестерпимо грустно. Правда отрезвляет и заставляет собраться. В конце концов, узнать Пашин адрес — не такая великая проблема.

Буквально через десять минут, прижав к груди спортивную сумку, я лечу в такси по оживлённому проспекту в сторону современных новостроек в самом центре города. Кто бы мог подумать, но адрес мне без проблем и излишних вопросов подсказал отец, пожурив лишь за то, что вышла из дома без охраны.

Пятнадцатый этаж. Лифт с видом на залитый дождём город. И странное волнение, иголками пронзающее кончики пальцев.

Паша меня не ждёт, не знает, что я приеду. Сомнения разрывают на части, а стоит подойти к нужной двери, как я и вовсе хочу убежать. Вот только есть огромная проблема — бежать мне некуда…

Несколько раз подношу указательный палец к кнопке звонка, но нажать не решаюсь. Кажусь сама себе до безумия жалкой. Нет! Такой Паша видеть меня не должен! Вопреки своему настроению, старательно натягиваю на лицо беззаботную улыбку, чтобы выглядеть максимально счастливой: пусть думает, что я решила сделать ему сюрприз. А потом поворачиваю ключ в дверном замке и попадаю в царство Макеева.

В нос ударяет знакомый запах туалетной воды. Глаза медленно привыкают к новой обстановке. Апартаменты Макеева выглядят шикарно: огромный зал, совмещающий в себе гостиную и прихожую, плавно перетекает в не менее большую по площади кухню, а затем упирается в отделанную чёрной блестящей плиткой лестницу, ведущую, судя по всему, в спальню Павла. Меня трудно удивить, но Макееву удаётся: помимо вопящей роскоши, в лицо бьёт изумительный порядок и чистота. Позабыв снять обувь, медленно ступаю по мягкому ворсу коврового покрытия, без устали разглядывая владения Макеева, как внезапно слышу знакомый голос и замираю, устремив взор в сторону второго этажа.

Похоже, мой сюрприз удался...

Голос Макеева напористый, жадный. Слова прерываются, смешиваясь с глубокими вздохами. До меня доносятся лишь обрывки фраз, но даже их хватает, чтобы понять, чем в это самое мгновение занят Паша. Голосу Макеева вторит другой. Женский. Более приглушённый, сбивчивый, с придыханием.

Мне нужно бежать из этого дома. Пока меня не заметили. Пока я не стала той самой третьей лишней. Исчезнуть. Испарится. Потому как не больно. Не трогает. Всё равно. Так даже легче: теперь с чистой совестью могу уехать к Поле. Отменить свадьбу. Она никому не нужна…

Вот только продолжаю стоять, ногами утопая в мягком ворсе ковра.

Слова становятся громче и откровеннее, перемежаясь со сладостными стонами, от которых невольно начинают гореть щёки.

Какого чёрта я здесь делаю? Зачем стою, продолжаю слушать?

Мотаю головой, дабы очнуться, и медленно сворачиваю к выходу, чтобы исчезнуть из квартиры Макеева так же неприметно, как и попала в неё. Аккуратно вымеряю каждый шаг, стараясь ничем не выдать своего присутствия в чужом доме, но внезапно каменею, стоит Паше назвать  любовницу по имени.

— Да, Снежа, да! — почти орёт Макеев в беспамятстве.

От одной только мысли, что там за Снежа с ним наверху, становится тошно, но второй голос всё так же тих и неразборчив.

— Скажи, что только моя! Скажи, что любишь! Скажи! — продолжает надрываться Паша. Его голос теряется в чужих стонах, ударах плоти и скрипах кровати.

— Твоя! — доносится пронзительный ответ прежде, чем всё смолкает.

Всего четыре буквы, произнесённые громко, на изломе, безжалостно выбивают почву из-под ног. Не узнать голос мачехи я просто не в силах. Непроизвольно опускаюсь на пол, сжимая ладонями ворс ковра. Так гнусно. Противно. А главное, до боли обидно. За себя. За отца.

Глупо улыбаюсь, зная наперёд, что Пётр Кшинский мне не поверит. Не позволит себе усомниться в верности жены. Расскажи я ему всё, лишь обозлится на меня… В нашей семье вру только я! Снежана ангел! Милая, добрая, честная, беременная! От внезапной мысли, что и её ребёнок вовсе не от отца, готова заорать, но сдерживаю себя, зажав ладонью рот.

Внутри вспыхивает неугомонное желание отомстить этой гадине, сбить с неё спесь, наконец, раскрыть глаза отцу, ткнуть того носом в собственную глупость. Но знаю, что моих слов будет мало! Чертовски мало!

А потому достаю из кармана мобильный и включаю режим видеозаписи, а затем бегу к лестнице, позабыв про осторожность и конспирацию — так сильно я хочу достучаться до отца!

Миную гостиную, столовую и, выставив перед собой телефон, несусь по ступеням вверх. Но стоит мне шагнуть на второй этаж, как тут же теряюсь в отражениях своего перепуганного лица вперемешку с голыми телами Макеева и Снежаны. Зеркала… Повсюду! Стены небольшого коридора отделаны зеркалами, а дверь в саму спальню приоткрыта наполовину. Мне даже не требуется подходить вплотную, чтобы увидеть всё, что совершается в эту секунду между Пашей и женой моего отца. Я вижу всё… В самых разных ракурсах… В тошнотворных подробностях.

Корю себя, что не убежала. Созерцать их блестящие от пота тела, переплетённые в страстный клубок, омерзительно. Вспоминаю про телефон и дрожащей рукой направляю камеру на увлечённых друг другом любовников. Снимаю их пару минут, а затем прячу мобильный в карман толстовки и медленно отхожу назад: с меня хватит! Вот только голос Снежаны, приторно-сладкий, томный и разнежено довольный, заставляет задержаться.

— Как же с тобой хорошо, — мурлыкает стерва, пробегая пальчиками по плечу моего якобы жениха. — Я так устала от Пети. Если бы ты только знал, как это тяжело изо дня в день притворятся любящей и верной, а в душе проклинать каждый его вдох, мечтая, чтобы тот стал последним.

То, что Снежана никогда не любила отца, для меня не новость, но как грубо, на грани жестокости, она поведала об этом Макееву, поражает, вынуждая и дальше подслушивать за дверью.

— Знаю, моя хорошая, — Паша откидывается к изголовью кровати, подложив руки за голову. Два долбанных бездушных монстра! А я, дура, еще искала у Макеева защиты! — Осталось недолго.

— Месяц, — выдыхает Стервелла.

— Может, два, Снеж, — Паша жадно притягивает к себе ведьму, зарываясь носом в её взъерошенные волосы. — Согласись, будет странно, если всё произойдёт слишком быстро. А нам проблемы не нужны, верно, малыш?

Я не понимаю, о чём они говорят. Для чего им месяц? В то, что Снежана расскажет отцу правду и по-честному уйдёт к Паше, не верю. А потом вспоминаю, что через месяц назначена наша с Макеевым свадьба. И запутываюсь окончательно.

— Паш, я не могу ждать два месяца! — фыркает мачеха. — Каким бы идиотом ни был мой муж, даже у него скоро возникнут вопросы! Он и так каждый день пытается разглядеть живот, которого нет. Два месяца я не продержусь!

По коже пробегает холодок от услышанного: у меня не укладывается в голове её обман, а ещё становится реально страшно за отца! Это насколько нужно его ненавидеть, чтобы вот так запросто с чужим мужиком ворковать о несуществующей беременности. Пока ломаю голову в попытках разгадать, для чего вообще нужен был весь этот цирк, Паша обхватывает лицо мачехи ладонями и ласково шепчет:

— Снежинка, успокойся! Ни черта Кшинский не заметит. Наденешь платье посвободнее, почаще будешь ссылаться на недомогание. Вот увидишь, ради ребёнка он и пальцем тебя не тронет. А значит и отсутствие живота не заметит.

— Нет-нет, не хватало ещё, чтобы Кшинский захотел меня своему докторишке показать, — театрально выпучив глазёнки, качает головой стерва. — С недомоганиями пора заканчивать. Я и так перепугалась, когда этот старикан в дом пришёл к Рине. Это Петя идиот, но обманывать врача — дело бесполезное.

— Снеж, ну ты как первый день живёшь? Зачем кого-то обманывать: купили одного, купим и другого.

— Ты не понимаешь! Этот… этот меня не выносит. Постоянно вспоминает мать Рины, намекая, что я той неровня. Пф-ф. Ему за радость будет меня вывести на чистую воду.

— Ладно-ладно! В крайнем случае ускорим тебе небольшое дтп и потерю такого долгожданного малыша. Не переживай!

Макеев равнодушно улыбается, примеряя на себя роль распорядителя чужими судьбами, пока я отчаянно силюсь не застонать от гнетущего разочарования. Не верю тому, что вижу и слышу. Не хочу верить! Щипаю себя с силой, чтобы проснуться, вот только это не сон.  Безмолвно хватаю ртом воздух, из последних сил борясь с диким желанием, ворваться к этим чёртовым голубкам, чтобы высказать всё, что кипит лавой внутри. Но знаю — нельзя! Пока меня не заметили, нужно уйти, показать видео отцу, рассказать про ложную беременность его жены, а потом потирать ладони, наблюдая, как старик будет вышвыривать эту ведьму из своего дома и нашей жизни. Но как зачарованная продолжаю следить взглядом за отражением человеческой подлости и вслушиваться в каждое слово.

— Нет, Паш! — шипит Стервелла. — Мы не отступимся от плана ни на шаг. Кшинский потеряет всё, как когда-то потеряли мы! Сначала его драгоценный бизнес развалится на глазах, затем непокорная дочь решит свести счёты с жизнью, а потом, заключительным аккордом, его ненаглядная супруга потеряет малыша, отобрав тем самым последнюю надежду и желание жить! Именно в этом порядке! Я хочу видеть в его глазах дикую боль, понимаешь? Хочу, чтобы он прошёл через все круги ада, которые когда-то уготовил мне!

Шум в ушах становится нестерпимым, ноги, дрожа, безвольно подкашиваются, я стекаю по зеркальной стене на пол, давясь беззвучными слезами: это просто не может быть правдой! Отец любит эту суку больше всего на свете, носит её на руках, ни в чём никогда не отказывает и прощает абсолютно всё, но ей мало! Им мало!

Эти нелюди запросто, нежно воркуя, строят чудовищные планы по истреблению моей семьи, меня… А я даже не понимаю за что?

Лёгкий скрип за дверью выводит из состояния шока: мне нужно убираться из этого осиного гнезда как можно скорее.

Бросаю взгляд в зеркало, убеждаясь в своей безопасности, а потом ползу к лестнице: тихо, беззвучно, лелея надежду остаться незамеченной. Мне страшно! До одури! Ужас от осознания, что эти твари готовы на всё, что ни в одном из них нет ни капли человечности, а только неприкрытая злоба и жажда чужой боли, леденит душу. Они всё заодно! Эта мысль хлёсткими ударами разрывает сознание! Макеев, Снежана, Кирилл — все появились в нашей жизни не вчера! Всё — не просто так… Они целенаправленно на протяжении нескольких лет разрушали нашу  семью, но ради чего? Что такого мог сделать отец, чтобы заставить так себя ненавидеть?

Вопросов в голове с каждой секундой становится всё больше, но вот парадокс: ответа — ни одного.

Доползаю до лестницы и вскакиваю на ноги, чтобы дальше бежать со всех ног, вот только у судьбы, как и всегда, на меня иные планы.

Звенящими переливами, разрывающими тишину и оглушающими своей безысходностью, в кармане моей толстовки оживает мобильный. Судорожно пытаюсь его достать, заглушить, отключить, но понимаю, что поздно. Я проиграла в очередной раз.

Всё, что я успеваю, это отчаянно прошептать «ненавижу», глядя на заученный до дыр номер Амирова, так ярко и безмятежно светящийся на экране. Я здесь по его просьбе...

А дальше наступает темнота.

Предел моей невезучести: я оступаюсь и по лестнице лечу вниз, больно ударяясь об острые края ступенек, пока не замираю между пролётами.

— Какого лешего, она здесь делает? — сквозь темноту доносится недовольное рычание Снежаны. — Как она могла сюда попасть?

Саднящая боль обжигает кожу. Голова трещит. Руками обхватываю её, не в силах пошевелится. Какой смысл теперь бежать?

— Блядь! — орёт Макеев. — Это я виноват! Дал ей ключи, но кто бы мог подумать, что этой идиотке хватит ума заявиться без предупреждения.

Их голоса становятся всё громче, злее, а я не решаюсь открыть глаза. Пусть думают, что я без сознания.

— Что значит «дал ей ключи»? Зачем?

— Слушай, Снеж, откуда я мог знать, что Кирюха сам от Амирова избавится? А Лерой звонит вчера и говорит: забери Рину к себе, тогда уволюсь. Я и клюнул, предложил этой переехать, но кто ж знал, что она припрётся сюда, я даже адрес ей не успел сообщить!

— Нехорошо всё это, Паш! Она жива там? Посмотри!

Внутри всё сжимается от дикого страха, что сейчас Макеев подойдёт ближе и обнаружит, что я притворяюсь.

— Да хрен с ней! — дарует мне несколько секунд безопасности бездушный монстр. — Одевайся скорей!

— Она же всё слышала, понимаешь? — никак не затыкается Снежана.– Всё Пете расскажет, Амирову нажалуется. Вот же чёрт!

— Оставь это мне.

— Что оставь? Паш? Ты что задумал?

Даже с закрытыми глазами с лёгкостью представляю, как эта кикимора виснет на Макееве, вцепляясь в него острыми коготками, и требует ответа. Отчасти я ей благодарна. Мне тоже нелишним будет узнать своё возможное будущее.

— Научу её молчать, — выплёвывает самодовольный кретин. — Давай живей, Снеж! Копаешься, как и вправду беременная на последнем сроке.

— Паш, мне страшно!

Вот же, зараза! Ей страшно?! Можно подумать, это она запуганная лежит сейчас на лестнице, изнывая от звенящей боли в ожидании вердикта двух отморозков.

На пару секунд голоса смолкают, но уже через мгновение ощущаю лёгкую вибрацию, а всё внутри содрогается от резкого цоканья каблуков по плитке: Снежана спускается. Напрягаюсь каждой клеточкой тела в ожидании новой боли или очередного унижения, но мачеха просто проходит мимо.

— Сейчас вызываешь такси, едешь в клинику и оттуда звонишь Пете, поняла? Просишь, чтобы забрал. Скажешь, что провела там весь день, мол, от волнения заболел живот. Уяснила?

— Да, а с этой что?

— Ничего, Снеж! Внимание Кшинского на себя переключи по полной, ясно?

— Да, поняла я, поняла, но эта же всё расскажет!

— Не расскажет. Пете сам позвоню, объясню, что пока у меня поживёт, а там…

— Что?

— Немного переиграем план, и только. Сейчас главное, чтобы Петя ничего не вкурил и всё подписал. Ладно, давай, Снеж, шевелись!

Слышу, как открывается входная дверь, но дальше вновь наступает тишина. «Наверно, прощаются. Страстно и трепетно», — зарождается  в голове догадка, но тут же исчезает, стоит Макееву произнести с издёвкой:

— Ну, чего смотришь на неё! Жалко вдруг стало?

— Нет! Просто…

Голос мачехи дрожит, побуждая глупую надежду расцвести в моём сердце: не бросит, не оставит, поможет… Какая же я дура!

— Снеж, что «просто»?

— Машу вспомнила. Как она… лежала… там…

Я не знаю, кто такая Маша, но отчего-то сравнение с ней кажется неимоверно тяжёлым и обречённым…

— Ну все-все, тише! Эта жива пока, не волнуйся!

— Паш, ты обещал! Она сама должна, сама! Мы не убийцы!

— Поверь, через неделю заключения в моём доме, она сама не захочет жить! Я постараюсь!

— Ладно, тогда я побежала, — доносится со стороны прихожей лёгкое щебетание мачехи. Какая же она сука!

Сквозь рокот в ушах едва различаю, как закрывается дверь, как рушится моя жизнь, как исчезает последняя надежда на спасение. Снежана ушла! Конечно, она не убийца, но оставила меня в лапах больного ублюдка, который отмерил мне неделю…

Страх рассеивается. На смену ему приходит ярость и желание разорвать Макеева в клочья. Моё разочарование в нём достигает предела. Наконец, открываю глаза: сдаваться я не собираюсь, а тот факт, что Макееву я нужна живой, пусть и всего на семь дней, придаёт небывалой отваги.

Собираю себя с чёрной плитки, из скрюченного лежачего положения переводя своё побитое тело в вертикальное.

Хватаюсь за стену, ощущая лёгкое головокружение, и медленно начинаю спускаться.

— Очнулась? — подмигивает мерзавец и как ни в чём не бывало идёт на кухню. Смотрю ему в спину, проклиная день, когда отец познакомил меня с ним, и Лероя, назло которому, я позволила Макееву приблизиться ко мне. Но Паше на мой презрительный взгляд наплевать. Он спокойно открывает холодильник и зависает, выбирая, чем подкрепиться.

— Голодная? — бросает урод и поворачивается в мою сторону. Между нами метров двадцать, и если бы не боль, патокой растекающаяся по телу, я могла попытаться убежать следом за Снежаной, но сил едва хватает спуститься с лестницы.

Не дождавшись ответа, Макеев вновь утыкается рожей в холодильник, а я вспоминаю про мобильный. Пока Паша определяется в своих гастрономических вкусах, у меня есть возможность позвать на помощь. Вот только телефона в кармане нет. Кручу головой и замечаю тот лежащим на лестнице, на самой верхней ступеньке и от досады тихо скулю: сегодня не мой день!

— Тебя отец не учил, что заявляться в чужой дом без приглашения, невежливо?

Паша достаёт пару яиц и молоко и, поставив еду на стол, смотрит на меня в ожидании ответа.

— Если знал, что будешь забавляться с моей мачехой, зачем давал ключи?

Делаю вид, что ничего не слышала из их разговора ни в спальне, ни после, когда якобы лежала без сознания.

— А хрен его знает, — пожимает плечами Макеев и начинает ловко взбивать вилкой яйца. — Но я смотрю: ты не сильно и расстроилась. Совсем не ревнуешь?

— Нет, — улыбаюсь через силу. Мне противно, тошно, гадко. Но во всей гамме моих чувств  нет ни грамма ревности. — Ревнуют тех, кого любят. А у нас с тобой всё по расчёту.

Макеев выливает яичную смесь на сковородку и, заслонив ту прозрачной крышкой, направляется ко мне. Медленно. Словно даёт последний шанс убежать. Бесшумно. Его босые ступни мягко проваливаются в пушистом ворсе ковра. Устрашающе. Он не отводит от меня безумного взгляда, то ли мысленно оценивая, что именно я успела узнать, то ли решая мою судьбу.

– Вызови мне такси, — наивно выкрикиваю, стоит его массивной фигуре оказаться слишком близко.

— Чтобы ты побежала жаловаться отцу?

Макеев замирает в шаге от меня. Засунув руки в карманы трикотажных брюк, он наклоняет голову немного вбок, и не моргая смотрит мне прямо в глаза. И в этом взгляде нет ничего человечного.

— Ты серьёзно? — вскидываю руки и наигранно ухмыляюсь. — Жаловаться? Отцу? Паш, если бы тому до меня было дело, я не пришла к тебе с сумкой на плече, неужели непонятно?

— Ну, раз пришла, — Макеев всё же подходит ближе и подцепляет меня за подбородок, не позволяя отвести взгляда от его мерзкой рожи. — Оставайся. Тебе у меня понравится.

Хочу помотать головой, но чувствую, как мужские пальцы сильнее сжимаются на моём лице, не давая пошевелиться.

— Мне больно, — бормочу одними губами. Макеев всё понимает, но начинает давить сильнее.

— И что ты успела услышать, мелкая дрянь? — Его лицо напряжено, голос пропитан ненавистью, а в пустых глазах черти открыли двери в преисподнюю. — Только не ври, Рина. Пожалеешь!

— То есть того, что я успела увидеть недостаточно? Было ещё что послушать?

Макеев с силой отталкивает меня от себя, отчего я валюсь на пол, здорово ударяясь о край рядом стоящего дивана, и громко вскрикиваю. Новая порция боли обжигает, но не идёт ни в какое сравнение с удушающим страхом: я понимаю, что Паша не верит и навряд ли теперь отпустит.

Пока я корячусь, чтобы вновь подняться на ноги, Макеев с чистой совестью уходит на кухню.

— Для чего весь этот цирк, а? — ору ему в спину. — Для чего нужно было притворяться влюблённым? Замуж звать? Из-за денег отца? Так он почти банкрот.

— Почти… В этом и проблема, малыш, — бросает Паша, усаживаясь за стол, а я притворяюсь, что меня осеняет догадка.

— Так это ты? Господи, а отец так тебе верил…

— А ты когда-нибудь задумывалась почему? Хотя нет, — на мгновение Паша замолкает, чтобы прожевать кусок омлета, а потом продолжает: — Куда там! Ты же дальше своего носа ничего не видишь, впрочем, как и твой отец.

— О чём ты? — бросаю взгляд в направлении лестницы, где мирно лежит мобильный, и решаю медленно продвигаться в его сторону: мне нужна помощь.

— Да много о чём, Рин. Или ты искренне веришь в совпадения? Да взять хотя бы последнюю неделю… — Макеев снова начинает жевать, а мне не терпится зашвырнуть в него что-нибудь тяжёлое, но, как назло, поблизости нет ничего подходящего. — Помнишь, как вовремя у Снежаны заболела голова, чтобы мы могли с лёгкостью уехать загород? Или мой недельный уик-энд в Питере? Ни тебя, ни Петю совершенно не смутило, что туда же уехала Снежана? Господи! Мы же одним рейсом летели… Рядом сидели… Дура ты, Рина!

Пока Макеев упоённо вспоминает свои достижения, я шаткими шажочками подхожу к лестнице, замечая, что на втором этаже включён свет в ванной комнате.

— Мне нужно в туалет, — обрываю россказни Павлика на полуслове.

— На втором этаже налево, — отмахивается от меня Макеев, продолжая наслаждаться трапезой.

Позабыв про боль, преодолеваю чёрные ступени и благодарю Бога, что мобильный лежит тихо и  больше не пиликает. Добравшись до смартфона, сжимаю его в кулаке и ковыляю в ванную, по пути замечая своё измученное отражение в зеркалах.

Стоит только мне скрыться из зоны видимости Макеева, сразу включаю мобильник и зависаю, не понимая у кого просить защиты. Звонить в полицию бессмысленно, да и что я им скажу? Отец, как обычно, не придаст значения моим словам. Остаётся только Амиров. Но отчего-то у меня нет доверия уже и ему. И всё же из трёх зол я выбираю меньшую…

Руки неумолимо трясутся, пальцы предательски промахиваются мимо нужных букв, да и те бегают перед глазами, никак не желая складываться в слова. Мне постоянно кажется, что за спиной стоит Макеев. Я так боюсь не успеть…

«Помоги. Я у Макеева. Рина»

Перечитываю набранное сообщение и понимаю, что это не то. Лерой ничего не знает ни про Снежану, ни про Пашу, а значит не сможет оценить всей опасности, нависшей надо мной, не станет спешить или вообще проигнорирует мою просьбу, и решаю присоединить к сообщению видеозапись. Казалось бы, ничего сложного, но я путаюсь в незнакомом гаджете, упорно нажимая не туда… А потом, в одно мгновение, становится поздно. Слишком поздно.

Меня, как нашкодившего котёнка, хватают за ворот толстовки и с силой выкидывают из ванной комнаты. Снова боль. И эти проклятые зеркала вокруг. Зажмуриваюсь, чтобы со всех сторон не видеть раскрасневшейся рожи Макеева, в эту секунду всё больше похожего на самого дьявола.

— Сука! — шипит он, обрушая на меня удар за ударом. Съёживаюсь, пытаюсь закрыть руками лицо, а сама вою навзрыд. Не от боли. Её я уже почти не ощущаю. И даже не от обиды. Перегорело. Меня душат слёзы отчаяния и проклятой безнадёги. В углу ванной комнаты валяется вдребезги разбитый мобильник: Лерой не узнает, как нужен мне здесь и сейчас. Меня никто не спасёт...