Глава 26. Отпусти

Лерой.

Час пик.

Пробки.

Сколько бы я ни бился в агонии, проклиная несущееся со скоростью света время, ничего не меняется: огромный внедорожник Горского застрял на въезде в город среди сотни других таких же попавших впросак автомобилей.

— То, что девчонка убежала из дома, ещё ни о чём не говорит, — пытается подбодрить Коля. — Не факт, что она у Макеева.

— У него, — бьюсь головой о впереди стоящее пассажирское кресло. — Я уверен. Чувствую. Она специально всё делает мне назло!

— Чем же ты так её обидел? — не оставляет попыток разрядить обстановку Горский. Он понимает, что мне не до разговоров. Он, как и я, видел обеспокоенный взгляд охранника в Лисицыно, несмело рассказывающего про босую девчонку с огромной сумкой наперевес и связкой ключей, зажатой в ладони. Он не меньше моего сейчас проклинает каждую секунду чёртового затора, перед которым мы бессильны.

— Не знаю, — сжимаю голову руками, раскачиваясь взад и вперёд. — Я её обидел, Коль. Сильно. Слишком поздно понял, что она для меня всё.

— Бывает, — бубнит Горский, явно собираясь завести разговор по душам, но мне не до него.

— Что там Миронов? — резко меняю тему.

— Выехал уже. Ему до центра минут пять. Нормально всё будет, Лер.

Рука Горского приземляется на мою спину, по-отечески притягивая к себе. Не сопротивляюсь. Знаю, что для Коли я сродни сыну, и мою боль он проживает как свою.

— Вроде потихоньку рассасывается, — бурчит спереди водитель, начиная неспешное движение. Но такими темпами до дома Макеева мы доберёмся к ночи…

— Амиров! — рычит Коля, когда я вновь закипаю. — Нет отсюда другой дороги! Нет! И вертолёта у меня тоже нет! Гена уже на подходе!

Слышу. Понимаю. Но смириться с вынужденным бездействием не могу. Чую, что нужен ей. Кручу в руках телефон, но отчего-то снова набрать её номер не решаюсь. Знаю, что бессмысленно. Не ответит.

Автомобиль прётся со скоростью черепахи, и это несмотря на то, что своей огромной мордой и наглыми сигналами заставляет обычных водил пропускать нас вперёд.

— Да, Ген, – раздаётся голос Горского, а я застываю, вслушиваясь в каждое слово, цепляясь за обрывки ничтожной надежды, что Рины у Макеева нет.

— Нет, ломать не надо. Нет! — Колин голос напряжён, а значит ни черта хорошего. — По камерам пока посмотри. Часов с двух до трех  ориентировочно. Да. Серая толстовка, сумка чёрная спортивная. Да. Жду.

Он скидывает звонок и смотрит на меня с невыносимой жалостью, от которой всё внутри скручивается в тугой узел.

— Не молчи, — понимаю, что не дышал всё это время. — Она там?

— Хрен его знает. Там тихо всё. Макеев дверь не открыл. Может, его и дома нет.

А может… Гоню мерзкие мысли из головы, а сам не выдерживаю и вновь набираю Арину. Правда, вместо длинных гудков на сей раз слышу равнодушный женский голос:

« Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети»

— Коль, пусть выносит к дьяволу эту дверь! Она там, я чувствую…

— Блядь, — рычит он. — Угомонись! Это не тот дом, где запросто можно с пинка снести дверь! Да и Гена не терминатор. Если окажется, что Кшинская там, тогда и выломаем ту к чертям собачьим. А пока тихо сиди!

— Валер, десять минут, — подаёт голос водила. — Ща по обочине до поста проскочим, а там уже вроде и свободно.

Десять минут в неизвестности кажутся вечностью. Но Егор не обманул: возле элитной новостройки Макеева наш джип тормозит в точно указанное им время. Бешено залетаю в подъезд и буквально сразу упираюсь в знакомую расфуфыренную физиономию мачехи Рины.

— Вот так встреча, — не верю своим глазам. Какого лешего эта мымра здесь забыла?

— Я так и знала, что это твоих паршивых рук  дело, Амиров! – шипит ведьма, скривив и без того несимпатичное лицо.

Но стоит к ней приглядеться, как замечаю, что её руки дрожат, глаза покраснели, словно совсем недавно она плакала, да и волосы в полном раздрае, что жене Кшинского совершенно несвойственно. Следом за Снежаной появляется массивная фигура Гены.

— Здорово, — ухмыляется тот. — Вот случайно встретил на парковке уважаемую Снежану Игоревну, вежливо предложил обождать такси в моей компании, а она и согласилась. Верно, Снежана Игоревна?

— Вы мне за все ответите! – крутит пергидролевой башкой стерва. — Оба!

— Ген, Рина здесь? — до жены Кшинского мне нет никакого дела. Змеиный клубок с её участием я распутаю позже. Сейчас меня волнует только мелкая.

— Тут смотри какое дело, Валер, — вздыхает Миронов. Видно, профилактическую беседу со стервой он уже провел. — Арина Петровна Кшинская зашла в этот подъезд в 14.42. А многоуважаемая Снежана Игоревна вышла из него в 15.25 и утверждает, что с падчерицей своей не пересекалась.

— Всё верно! Дом большой, откуда я знаю, куда эта дрянь пошла…

— Зато я знаю, — еле сдерживаю себя, чтобы не придушить тварь.

— Снежана Игоревна, а я вам повторяю, — давит Миронов. — Либо вы даёте нам ключи от квартиры Макеева, и тогда я сделаю вид, что вас здесь не было, либо эту чёртову дверь мы выбиваем к ядрёной фене, и если девчонка оказывается там, да и ещё, не дай бог, с ней не всё в порядке, вы пойдёте, как соучастница. Я позабочусь, вы же меня знаете!

Миронов, улыбаясь, подмигивает Снежане: конечно, они наверняка пересекались ещё во времена Соболева. И именно эти воспоминания былых лет не дают стерве усомниться в правдивости угроз Гены.

— Я просила его не трогать Рину, — пищит Кшинская, несмело протягивая ключи, и начинает что-то щебетать в свою защиту. Только я не слышу. От её слов к горлу подкатывает тугой комок: мои худшие опасения обретают реальные очертания. Выхватываю ключи и, под окрики Горского и Миронова обождать, несусь к лифту.

Я смутно помню, как поднимаюсь на нужный этаж, отыскиваю дверь в квартиру Макеева, проворачиваю ключом замок… В памяти стёрлось всё, кроме её пронзительного крика и шквала матерных грубых слов, адресованных остервенелым голосом Макеева Рине.

Белый ковёр.

Чёрная лестница.

А следом страшная, останавливающая сердце картина, со всех сторон множимая зеркалами: Рина, скрючившись, лежит в углу небольшого коридора и, обхватив руками голову, пытается увернуться от безжалостных ударов Паши. В запале своей ярости тот не слышит моих шагов и продолжает заносить огромный кулак, чтобы обрушить его на маленькую, глупую, беззащитную девочку. Мою девочку…

В своей жизни я видел многое. Да и сам зачастую творил вещи порой неоправданно жестокие. Но с такой  безрассудной агрессией по отношению к женщине я встречаюсь впервые. Внутри что-то щёлкает, обрывается, ломается.

А потом я ломаю его. Сначала, не раздумывая, оттаскиваю от девчонки, затем с силой спускаю ублюдка с лестницы, пересчитав его башкой каждую ступеньку. И наконец просто бью, как минуту назад он позволял себе бить Ринку, только более агрессивно, жестоко и безжалостно. Именно так, как заслуживает эта свинья.

На Макееве нет живого мест, его стоны и мольбы перестать проносятся мимо ушей. Я глух и абсолютно слеп в животном желании убить гада.

Но, увы, этому не дано свершиться. Подоспевшие Миронов и Горский под дикие визги Петиной жёнушки оттаскивают меня от ублюдка, даруя тому жизнь, а меня уберегая от неминуемого срока…

— Дальше мы сами, — орёт в ухо Горский, пока Гена, обхватив меня руками, продолжает оттаскивать от еле дышащего Макеева. — Девчонкой займись, Лер! Ей тут не место! Посмотри на неё!

А я не могу! Глаз поднять на неё не могу, проклинаю себя за всё: в том, что она связалась с этим ушлепком только моя вина! Моя! Больше ничья!

— Уведи её отсюда, — продолжает Коля. — Отвези к врачу. Домой. Не знаю. Этот урод больше её не тронет. Всё позади, Лер! Всё позади!

— Горыч, давай сам отвезу. Знаю, где она живёт, — подливает масла в огонь Миронов. — Куда Лерой в таком состоянии? Девчонку передам Кшинскому и вернусь. Они уж потом сами пусть решают ехать им в больницу или нет.

— Только не домой, – трясу головой, отгоняя морок слепой ярости. — Там гадюшник не менее опасный, чем здесь.

А затем сбрасываю с себя руки Миронова и перевожу взгляд в сторону второго этажа, встречаясь с огромными, утратившими свой озорной блеск изумрудами Рины.

— Я сам, — бормочу глухо и отталкиваю от себя мужиков, а затем иду к ней.

Впервые в жизни мне не удаётся сдержать слёз. Они обжигают, щиплют, кислотой разъедают глаза. Рина неуверенно стоит, навалившись на зеркальную стену, и смотрит в упор. Хрупкая, почти прозрачная. А я никак не могу понять: за что? Как можно было руку поднять на неё. Мелкую. Беззащитную.

Подхожу ближе, но боюсь притронуться. Напуганная. Забитая. Её всю колотит от пережитого ужаса и боли. Потухшие глаза зарёванны, распухшие губы неумолимо дрожат, как и разбитый подбородок. Тонкими ладошками она пытается себя обнять, чтобы закрыться от всего мира, спрятаться от меня.

Стоит мне сделать ещё шаг, как она с ужасом отступает. Видит во мне врага. Понимает, что всё произошедшее — результат моей недоработки. Только оставить её здесь не могу, как и доверить заботу о ней другим.

— Прости, — говорю, не отводя взгляда от её перепуганных глаз.

Рина мотает головой, но больше не отходит.

— Я хочу уйти, — бормочет сквозь слёзы, а затем неуверенно тыкает пальцем в сторону ванной комнаты. — Там… Там телефон… Он его разбил… Там запись… Её теперь тоже нет.

Не понимаю, о чём она, но покорно поднимаю с пола расколотый на части гаджет.

— Всё можно исправить, — говорю ей, совершенно не думая в эту минуту о телефоне.

Рина кивает и медленно начинает спускаться. Мне неистово хочется ей помочь. Взять на руки. Прижать к себе. Забрать её боль.

Догоняю в три счёта, но натыкаюсь на безжизненный взгляд любимых глаз.

— Не трогай меня. Я сама. Я в порядке.

Молча иду следом, как покорный слуга, готовый в любую минуту подхватить, подставить своё плечо.

Рина спускается с лестницы, но при виде окровавленного тела Макеева замирает, наблюдая, как тот корчится на полу от боли.

— Довольна, дрянь? Ненавижу тебя! Отца твоего поганого! Нелюди! — срывается на девчонку Снежана, готовая разорвать падчерицу на мелкие кусочки.

Не выдерживаю и вопреки просьбе прижимаю Арину к себе, укрывая ту от нападок стервы.

— Сама ты дрянь! — орёт Миронов, оттаскивая Снежану с дороги. — Блядь, никаких поблажек! Пойдёшь вместе с любовником своим под следствие. Сука!

Чувствую, как дрожит тело Рины, ощущаю её дикую слабость и полнейшую дезориентацию. А потому подхватываю на руки и быстрым шагом выношу из квартиры. С неё хватит!

— Егор в вашем распоряжении, — доносится в спину голос Горского.

Киваю, мол, услышал, и захожу с мелкой в лифт, прижимая её к себе всё крепче.

— Отпусти, — бормочет одними губами, неловко пытаясь вырваться.

— Прости, — бросаю в ответ, утыкаясь носом в её взлохмаченные волосы. — Не могу. Не проси!

Но Рина не оставляет попыток освободиться: крутится, выгибается, продолжая повторять одно и то же. Не знаю, где она находит силы, вот только мириться с моим пленом не соглашается.

— Потерпи меня ещё немного. Позволь тебе помочь! — нашёптываю в пустоту. Рина меня не слышит.

Спустя пару минут выношу её на улицу и, пытаясь укрыть собой от промозглого проливного дождя, спешу к внедорожнику Горского. Ей нужен врач, отдых и покой, а потому продолжаю игнорировать её просьбы, все больше переходящие в истерику.

— Обещаю, что отпущу, как только посажу в машину, — еле удерживая мелкую, сквозь стену дождя пробираюсь к парковке.

— Отпусти! Не смей! Не прикасайся! — Рина дико орёт, безжалостно надрывая связки и извиваясь всем телом в моих руках. — Я тебя ненавижу, Лерой! Ненавижу! Слышишь меня?

— Тише, маленькая, тише! — держу ещё крепче, с силой сжимая в тисках.

— Ненавижу, — стучит кулаками в мою грудь, плечи, не оставляя надежды вырваться из капкана крепких рук.

— Знаю, — тихо шепчу в ответ, понимая, что это конец.

Рина бьётся в моих руках неистово, словно попавшая в клетку птица. Одежда насквозь промокла, тело пробивает озноб, ледяной ветер царапает кожу, но отпустить её я не в силах... Господи, сколько же времени мне понадобилось, чтобы это понять. Внутри всё сжимается от колкого холода и горького осознания, что эту маленькую, хрупкую, но такую сильную девочку я сломал своими руками.

Чувствую, как дрожит её тело, как изнывает оно от боли и унижения, и яростно хочу забрать её страдания себе. Я не лучше того урода! Я поступил с ней точно так же! Даже, наверно, хуже.

И как бы сейчас ни сжималось моё сердце, как бы дико ни изнывала душа, понимаю отчётливо и ясно, что обязан её отпустить. Она достойна настоящего счастья! Заслуживает, чтобы её любили преданно и беззаветно, чтобы не сравнивали с другими, не считали деньги отца, не заставляли задыхаться от удушливых, едких слёз. Чистая, светлая, ласковая и бесконечно добрая девочка с напрочь отбитым желанием жить, разучившаяся улыбаться и верить людям, уверен, ещё встретит на своём пути хорошего человека. Только это буду не я!

 Что это? Проклятье? Судьба? Я не знаю! Но, видно, мне написано на роду отдавать любимых другим.

— Я отвезу тебя домой, — шепчу в родную макушку, едва улавливая аромат её волос.

— Нет, — немного обмякнув в моих объятиях, отвечает Арина.— Отец всё равно не поверит. Он всегда выбирает её! Вы все всегда выбираете не меня!

— Моя глупая маленькая девочка, — перекладываю её в тёплый салон автомобиля, а сам сажусь рядом. — Мы поедем ко мне.