Глава 27. В безопасности
Арина.
— Мы поедем ко мне.
Ладонь Амирова сжимает мою, а его слова — моё сердце.
— Ни за что! — вновь пытаюсь вырваться, но силы не равны. — Лучше к отцу! В больницу! Куда угодно, только не к тебе!
На сегодня лимит боли исчерпан. Дом Лероя — рассадник разочарований и разрывающих душу воспоминаний — для меня закрыт навсегда. Видеть беззаботное лицо Горской, воскрешать в памяти мою постыдную ночь с Амировым не хочу! Ни сегодня, никогда больше!
Валера качает понимающе головой. Не спорит. Ничего не говорит. А потом и вовсе отпускает мою ладонь, разрывая последнюю ниточку между нами. Меня по новой начинает трясти: ненавижу его! И свою зависимость от него ненавижу! Отворачиваюсь к окну, но сквозь пелену дождя ничего не вижу. Да и, если честно, не пытаюсь разглядеть. Внутри всё выжжено, снаружи — искалечено.
Не успеваю прикрыть глаза, как что-то мягкое и тёплое касается моего тела. Его джемпер. Чумазый, перепачканный кровью Макеева и влажный от дождя, он всё ещё сохранил в себе нотки моего любимого запаха, который успокаивает лучше любого лекарства.
Незаметно для самой себя погружаюсь в дрему. Моему телу нужен отдых, а сознанию — тишина. До дома отца минут двадцать пути. Это всё, что у меня есть. Дальше мой ад продолжится с новой силой.
Тепло окутывает вязкой мягкостью. Автомобиль плавно раскачивается, преодолевая километры дорог. Сквозь обрывки сна слышу мягкий шёпот Лероя. Он рядом. И этого хватает, чтобы не чувствовать боли, забыть про неё. Хотя бы на двадцать минут.
Голосу Амирова вторит другой. Тоже мужской, приглушённый, слегка терпкий. Это точно не водитель. Значит, с нами едет кто-то ещё. Пусть так. Неважно. Обрывками сознания цепляюсь за шёпот Лероя и окончательно проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь от ледяных капель дождя, нещадно бьющих в лицо. Я опять в сильных руках Амирова. Мы приехали. От осознания, что сейчас Лерой передаст меня отцу, отпустит и исчезнет навсегда, становится нестерпимо тоскливо. Мои двадцать минут подошли к концу. На этот раз не вырываюсь, не кричу, не бью его в крепкую грудь. Просто прижимаюсь щекой к плечу, носом утыкаясь в изгиб шеи, и тихо плачу, позволяя себе на несколько секунд позабыть о том, что должна его ненавидеть. Всё же — любить намного приятнее.
В своей глупой и никому не нужной неге прикрываю глаза, мечтая, чтобы дорога от парковки до дома стала бесконечной. Но она обрывается. Чересчур быстро. Слишком резко сменяя пронизывающий до костей ветер уютным теплом. И, чёрт, чужими голосами. Один из которых вдребезги разбивает мои мечты, окуная с головой в жестокую реальность.
— Лерой! Господи! Что случилось?
Голос Горской бьёт по нервам бейсбольной битой, заставляя мгновенно распахнуть глаза и отпрянуть от Амирова. Не моего. Чужого. Двадцать минут закончились: карета вновь обратилась в тыкву, а мой любимый кучер — в обыкновенную крысу. Чёртов супермен спас меня, чтобы добить самому.
Голова кружится, перед глазами всё плывёт, но я понимаю, что нахожусь в незнакомом месте. Лерой не привёз меня к себе, не вернул домой. Огромная гостиная и два размытых силуэта. Один я узнаю сразу — Ксюша. Воздушная, чистая, прекрасная. В нежно-розовом летящем платье и золотистыми локонами длинных волос. Рядом с ней замечаю женщину лет сорока, наверно, её мать. Слишком они похожи в своей чарующей красоте.
В какой-то момент боль внутри, там, где когда-то билось сердце, затмевает гудящую боль от ударов Макеева. Я готова провалиться сквозь землю от внезапно нахлынувшего стыда: мне здесь не место! Но как назло, сил, чтобы вырваться из рук Лероя, совершенно не осталось. Тихо всхлипываю и шепчу «ненавижу», ощущая себя последней тварью. Чем я лучше Снежаны? Чем Лерой лучше Макеева? Зачем он притащил меня в свой дом, к женщине с которой живёт, которая скоро подарит ему второго ребёнка. Мне тошно и до чёртиков противно! Лицемер! Подонок!
Слёзы — единственное на что меня хватает. Горячие. Отчаянные. Неутомимые. Закрываю глаза, чтобы не видеть, не думать, не чувствовать!
— Тише, милая, тише! — шепчет Амиров и губами прикасается к моему лбу. Трепетно, нежно, неторопливо, но до отвращения лживо! — Ты в безопасности, поверь!
Вновь открываю глаза и смотрю в сторону Горской: я так перед ней виновата. Взглядом встречаюсь с её — голубым, чистым, взволнованным. Ксюша ладонью прикрывает рот и шумно вздыхает. Она всё поняла! Я воровка, посмевшая полюбить чужого мужчину! Преступница! Жалкая дрянь! Тихо скулю от осознания собственной ничтожности… Вот он — предел моего падения. Ниже некуда…
— Долго будем стоять? — раздаётся позади серьёзный, властный голос. Тот самый, что я слышала в пути. А следом появляется мужчина, которого я тоже уже видела: в квартире Макеева и на фото рядом с Горской. Её отец. — Валера, девочку в кровать, сам ко мне. Ксюня, перекись, пластырь… короче всё, что есть. Катя, с тебя перекус. Ну, что встали? Живо! Живо!
До хруста сжимаю зубы, чтобы не завыть в голос. Господи, если бы они только знали, кому собираются помогать…
Команды Горского выполняются беспрекословно. Ксюша бежит на кухню. Её мать – медленно едет следом. Только сейчас понимаю: она инвалид. Амиров перехватывает меня поудобнее и тоже покидает гостиную.
— Чей это дом? — тихо спрашиваю его, заведомо зная ответ. Просто поверить, что Лерою хватило наглости привезти меня в дом, где живёт его Ксюша, не хватает сил.
— Горского, — отвечает Валера, как в порядке вещей.
— Зачем ты меня сюда привёз? – рычу, задыхаясь от слёз, пока Амиров поднимается на второй этаж. — Я же просила… Я не выдержу… Слишком больно…
— Потерпи, моя хорошая. Уже. Сейчас, — Лерой с ноги открывает массивную дверь и заносит меня в уютную небольшую спальню. — Врач скоро приедет. Кшинскому уже сообщил, не переживай. Здесь ты в безопасности, поверь!
Амиров укладывает меня в кровать, в два счёта стягивая с ног кеды и укрывает воздушным одеялом.
— Попробуй поспать, — просит он, пока его пальцы бережно скользят по моему лицу, убирая непослушные пряди волос. Лерой смотрит на меня с невыносимой жалостью так пронзительно, что в его карих глазах я вижу отражение собственной боли.
— Как ты нашёл меня у Макеева? Зачем искал?
— Не сейчас, мелкая. Тебе надо отдохнуть.
Амиров продолжает щепетильно осматривать каждый миллиметр моей воспалённой кожи, а я не могу его понять. Он нашёл меня, спас, чуть не убил Макеева, хотя, по сути, уже не работает на моего отца, ничего мне не должен. Он привёз меня в свою семью, не страшась, что Горская может узнать о той ночи. Носится со мной, как с младенцем. Если это не любовь, то что?
Ладонь, вопреки здравому смыслу, тянется к его небритой щеке. Даю себе слово, что это в последний раз. Я только коснусь, только скажу спасибо. И на этом всё! Но стоит несмелым пальцам ощутить желанное тепло, как тут же перед глазами встаёт образ Горской.
— Так нельзя, Лерой! — шепчу сдавленно. – Это неправильно! Подло! Неужели ты не понимаешь?
Мы запутались! Заблудились в наших чувствах оба! Но только это не оправдание...
Лерой на секунду прикрывает глаза и в подтверждение моих мыслей кивает, но прежде с силой прижимает мою ладонь к своей щеке.
— Я подонок, Рин! Знаю! Но без тебя больше не смогу, понимаешь? — голос Амирова дрожит, как и моя ладонь в его плену. — Ненавидь! Проклинай! Колоти изо всех сил! Всё стерплю, слышишь? Я так сильно тебя люблю. Прости, что слишком поздно это понял!
— Слишком поздно, — соглашаясь, повторяю его же слова.
— Лерой! — голос Горского заставляет меня вздрогнуть, но не мешает Амирову удерживать мою ладонь. — Думаешь, я всесильный? Ни хрена! Если снова за решётку не хочешь, шевели булками. Я заколебался тебя ждать!
Отец Ксюши стоит на пороге и просверливает в Амирове дыру своим острым, как лезвие, взглядом.
— Прости, — бормочет Лерой, вновь прикасаясь губами к моему лбу. Откровенно. Не стесняясь. Прямо на глазах у деда собственных детей. — Я скоро вернусь. Нам надо поговорить.
Мотаю головой.
— Нет! Не о чем нам говорить!
— Лерой! — рявкает Горский. — Ну же!
И Амиров выходит, оставляя меня совершенно одну. Но в отличие от него Ксюшин отец уходить не спешит. Свой волчий взгляд он обращает на меня, а я готовлюсь к заслуженной порции оскорблений.
— Всю душу ты из него вытащила, Арина! За что ты так с ним? — цедит Горский.
— Если бы он сказал раньше, что у него есть сын, что скоро будет ещё один ребёнок, — срываюсь в слёзы, — я бы никогда, поверьте! Я… такая… дура!
— И правда, — ухмыляется Горский. — Дура!
А затем следует за Амировым, аккуратно прикрыв дверь спальни.
Куриный бульон.
Осмотр врача.
Чистая одежда.
И даже душ…
Вокруг меня в доме Горских носятся как с хрустальной вазой, не понимая, что я того не стою.
Обессиленная, побитая, опустошённая внутри, но подлатанная снаружи, я проваливаюсь в сон, из которого выбираюсь лишь под утро от игривого робкого лучика, заглянувшего в моё окно.
На прикроватной тумбочке замечаю небольшой букет полевых цветов и потрёпанного жизнью Шурика. Плюшевый друг удивлённо смотрит на меня чёрными бусинками, пока я стараюсь разгадать, откуда он взялся: помню, что не брала его с собой.
Пытаюсь сесть, ощущая, как тело воет от вчерашних приключений, и притягиваю ушастого к себе. Он пахнет домом, детством и мамой. Смотрю, как едва колышется лёгкая тюлевая занавеска возле приоткрытого окна, пропуская в комнату свежий, наполненный летним солнечным теплом воздух. Удивительно, как быстро порой меняется погода.
Через боль встаю с кровати и босыми ногами шлёпаю навстречу лёгкому ветерку. Я люблю лето! Его краски, щебетание птиц, многообразие ароматов. Отодвигаю штору и, наконец, могу рассмотреть, куда привёз меня накануне Амиров. Ухоженная территория поражает своими размерами: извилистые дорожки, аккуратно подстриженные кустарники, пышные, пылающие обилием ярких цветов клумбы. Всё так красиво, что захватывает дух.
Лёгкий стук отвлекает от прекрасного, вынуждая перевести взгляд в сторону двери. На пороге стоит Ксюша в очередном воздушном наряде и не решается зайти, в смятении заламывая пальцы рук.
— Привет! Нам надо поговорить, — щебечет блондинка, но дальше не проходит.
Внутри всё обрывается: за всё нужно платить! Особенно если берёшь чужое без спроса.
Киваю. Какой смысл оттягивать неизбежное. Но от волнения лишь сильнее прижимаю к себе Шурика.
— Как ты? — начинает издалека Горская. Вижу, что ей тоже неловко, хотя правда на её стороне.
— Уже лучше, — бормочу в ответ.
— Твой отец приезжал, — Ксюша замечает в моих руках зайца. — Решил тебя не будить.
— Папа?
— Да, — улыбается она. — Вчера вечером. Он хотел тебя забрать, но Горский с Лероем не позволили.
— Почему ты называешь отца по фамилии?
Я трусиха. Вместо того чтобы перейти к главному, тяну время, словно это поможет сгладить мою вину.
— О! — хихикает Ксюша. — Это длинная история. А ты меня не помнишь, верно?
Горская ловит мой непонимающий взгляд и улыбается ещё шире. А я не могу отвести от неё глаз: до чего же красивая!
— О том, что Горский мой отец, я узнала года три назад, а до этого жила у Соболева. Помнишь такого?
Киваю. Главный конкурент отца в былые годы. Кшинский и Соболев. На публике лучшие друзья, в жизни — безжалостные соперники. Пока была жива мама, нам часто приходилось бывать в доме Максима Петровича на светских приёмах, но Ксюшу я не помню.
— Мы часто пересекались с тобой на разных мероприятиях. Пока взрослые вели свои скучные беседы, мы играли в саду. Ты была совсем маленькой. Я тоже не сразу тебя узнала. А вчера увидела твоего отца и этого зайца…
— Я не помню... — говорю честно. — Это было очень давно. Хотя твою маму я, кажется, где-то видела.
— Ещё бы! Она была женой Соболева долгие годы. А то, что ты меня не помнишь, неудивительно. В четырнадцать меня отправили в Лондон. Тебе тогда лет десять всего было. Ты на все приёмы приходила с этим кроликом, а я тебе завидовала…
— Ты? Мне? – как же всё с течением времени изменилось.
— Да, моя мама не шила со мной игрушек, не кроила платьев, да и вообще… Мне казалось, что после свадьбы с Максимом она разлюбила меня. В доме Соболева я никогда не чувствовала себя счастливой. А ты всегда купалась в родительской любви…
— От неё не осталось и следа, — с сожалением замечаю. — Мама погибла. Отец… Мне иногда кажется, что и он тоже… По крайней мере, его любовь ко мне умерла.
— Нет, он тебя любит! – вспыхивает Горская. — Я видела это в его глазах вчера. Просто иногда, чтобы вспомнить о своей любви, нужен толчок. Сильный. Пётр Кшинский свой получил, поверь…
— Это он принёс? — указываю на Шурика и цветы.
— Игрушку да, — кивает Ксюша. — Насчёт цветов не уверена.
Она тут же в лёгком смущении отводит глаза и начинает нервно покусывать губы, не решаясь заговорить со мной об Амирове. Но как бы ловко мы ни уходили от неприятной темы, она висит над нами тяжеленным грузом, в любую секунду готовая сорваться вниз и придавить своим весом.
— Между вами с Лероем что-то есть? Да? — всё же интересуется Горская и будто невзначай поглаживает животик.
— Нет, — выкрикиваю слишком резко и отчаянно мотаю головой. — В его жизни есть только ты.
— Это Лерой тебе сказал? – Ксюша недоверчиво смотрит, вмиг меняясь в лице. Она больше не улыбается и выглядит напряжённой. От былой лёгкости в нашем с ней разговоре не остаётся и следа.
— Да, — с шумом выдыхаю чистую правду, вспоминая, как жадно рычал Лерой её имя в ту чёртову ночь. Горской в её положении не нужны сомнения. — Закрывая глаза, он видит только тебя. Мы… Мы с ним просто друзья. Тебе не о чем волноваться.
— Неужели я ошиблась? — спрашивает скорее саму себя Ксюша. — Вчера, когда он держал тебя на руках, я была уверена, что это ты — та самая девушка, вскружившая ему голову. Я ещё подумала: ну надо же, как тесен мир.
Губами утыкаюсь в тыльную сторону ладони, скрывая от Горской свою боль. Мне страшно представить, что чувствует беременная женщина, будучи уверенной, что отец ребёнка увлечён другой.
— И давно ты знаешь про ту девушку, — шепчу сдавленно. Сейчас, глядя на Горскую, мне до безумия её жаль: она не заслужила, чтобы её обманывали.
— Лерка сам рассказал несколько дней назад. Ну, точнее, как рассказал… Я и сама всё поняла. Арин, влюблённого человека за версту видно. Поэтому уверена, что ты ошибаешься: мне в его душе места больше нет, — Ксюша на секунду замирает, как и моё сердце, которое отказывается биться в теле чудовища. Но немного помолчав, Горская вдруг широко улыбается и продолжает: — И это здорово! Честно, я так боялась, что он никогда не справится, что мы не сможем общаться, как раньше. Я так за него переживала. Но ты меня пугаешь.
— Я тебя не понимаю, — присев на край кровати, смотрю на Ксюшу широко раскрытыми глазами. — Тебя пугает его любовь?
— Любовь должна дарить радость. Его же была сродни тяжёлой болезни: кроме боли и страданий она ничего ему не приносила.
— Как ничего? А ваш с ним сын? А малыш, который скоро родится? Разве этого недостаточно?
— У кого сын? У меня с Лероем? — внезапный звонкий смех Горской щекочет слух. — Ох, слава богу, тебя не слышит Тимур.
— Тимур?
— Ну да, мой муж, – Горская садится рядом и берёт меня за руку. — Ты не знала? Верно?
В голове винегрет из вопросов. Должно быть, сказываются последствия вчерашнего падения, но я слишком долго пытаюсь сложить два плюс два.
— Просто ты была у Лероя… сказала, что он укладывает сына…
— Арина, — громко вздыхает Ксюша. — Я же не это имела в виду. Мы просто заболтались, а Тимошка уснул, вот Лерой его и понёс в спальню, помочь хотел.
Её ладонь сжимает мою, а на лице сияет довольная улыбка:
— А я всё думаю, что отец имел в виду вчера, когда за ужином во всеуслышание спросил в лоб: а много ли Амиров у тебя детей? Ты бы видела лицо Лероя! Он же чуть не подавился! Да, Арин, вот так и рождаются сплетни.
— Получается, он не изменял тебе со мной? — осознание собственной глупости решительно вытесняет чувство неуместной вины.
— Получается, это всё-таки ты та самая девчонка, верно? — хитрым голоском подлавливает меня Ксюша, а затем придвигается ближе и обнимает на плечи. — Значит, это тебе я должна сказать спасибо, за то, что вернула Лероя к жизни?
Только я её больше не слышу. В голове раненым зверем бьётся только одна мысль:
" Мне нужно с ним поговорить! Прямо сейчас! Боже, ну и тупица же я!"
— А где сейчас Амиров? — прерываю на полуслове нелепую благодарность Горской.
Становится не по себе оттого, сколько раз за эти дни я оттолкнула Лероя. Сама. Грубо. Безжалостно. Даже когда тот сказал, что любит меня… Господи, а если он ушел? Послушал меня и решил оставить?
— Не знаю, — пожимает плечиками Ксюша. — Они с Горским еще вчера уехали и вроде пока не возвращались.
— Куда уехали?
— Арина, я не знаю, честно. Наверно, с обидчиками твоими разбираться.
— А когда вернутся?
Горская встает с кровати и, потягиваясь, отвечает:
— Понятия не имею. Пойдем завтракать?
Ксюша спешит к выходу, а я обещаю спуститься через несколько минут. Мне нужно успокоится: все взвесить и, наконец, решить, что делать дальше. Но взбудораженные мысли не даю покоя. Суетясь, хожу из угла в угол, теребя Шурика, и глупо улыбаюсь, не веря своему счастью: Лерой выбрал меня. Это не ложь! Не сон! Не сказка!
Мне не терпится позвонить Амирову, но мобильный сломан. Хочется бежать к нему со всех ног, но я не знаю, где его искать. Потому все же спускаюсь к завтраку, в надежде хотя бы ненадолго отвлечься.
— Кать, три часа коту под хвост! — доносится со стороны столовой властный голос Горского, стоит мне подойти ближе.
Мгновенно замедляю шаг, не решаясь зайти. Если Горский вернулся, значит, и Лерой там. Меня мгновенно накрывает волной безумного смятения: еще ни разу я так бешено не хотела увидеть Амирова, как сейчас. И в то же время предвкушение скорой встречи пугает, заставляя, как и прежде,стоять поодаль от столовой, подслушивая чужие разговоры.
— Неужели ваши разборки не могли подождать до утра? — вздыхает Ксюшина мама.
— Разборки-то могли, а вот Амиров нет. Можно подумать, ты его не знаешь? Ему же бесполезно объяснять!
— Да, как и тебе Коль! Сколько раз говорила, не ешь всухомятку! А ты? Ну вот же кофе…
— Кать, не начинай! Нормально я ем!
— Ты это своему гастриту рассказывай!
Понимаю, что подслушивать нехорошо, да и бессмысленно: судя по доносящимся голосам, Лероя среди завтракающих нет. А потому решительно делаю шаг вперед, но тут же замираю, стоит женскому голосу вновь заговорить...
— Коль, все так серьезно? Да?
— Следователь упертый попался, — негодует Горский.— Чувствую, придется Валере вернуться за решетку. Да, ненадолго я его оттуда вытащил.
Совершенно не понимаю о чем толкует Ксюшин отец, но его слова вселяют ужас. Я не дура и прекрасно понимаю, что может сделать с Лероем взбешенный и покалеченный Макеев. Мое нелепое волнение перед встречей с Валерой меркнет, покрываясь липким навязчивым страхом: и если пару секунд назад я боялась взглянуть в глаза Лерою, то сейчас страшусь не успеть в них насмотреться.
— Пап, можно подумать ты бы не сорвался, если на месте Арины вдруг оказалась бы я?
— Да, я бы ублюдка убил, — выплевывает Горский, пока я искренне завидую Ксюше: мой отец мне просто привез зайца.
Зажмуриваюсь, прогоняя мысли о Кшинском. О нем у меня еще будет время подумать, сейчас важнее всего Лерой.
— И что теперь? – участливо уточняет жена Горского.
— Да, ничего, Кать. Прорвемся. Пока у нас побудет, хоть выспится, а то на чучело уже похож. А там дальше носом землю рыть будем. Не впервой!
— Лерой завтракать будет? Накрывать? — после недолгого молчания, уточнила Екатерина.
— Нет, Кать, — выдыхает Горский. — Думаю, он уже спит — потом поест.
Внутри все немеет от услышанного. Не могу, не хочу верить, что за мое спасение своей свободой придется отвечать Амирову. Как же ловко сначала Кир, теперь еще и Макеев нашли в своих проблемах крайнего.
Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и бегу обратно, попутно заглядывая в каждую комнату огромного дома. Спящий, уставший, голодный — неважно! Для меня нет иного пути, чем к нему. Но сколько бы дверей я ни открывала, в какие комнаты ни заглядывала, нигде не нахожу Лероя. Впереди остается последняя, самая дальняя от лестницы и слегка приоткрытая. Скрещиваю пальцы на удачу и, не медля, ее открываю, но внутри снова никого: кровать аккуратно заправлена, в комнате – идеальный порядок. Эта спальня явно нежилая, скорее всего, предназначена для гостей. Потому, без зазрения совести, раскрываю дверь и захожу внутрь, расстроено плетясь к окну. За тонким стеклом огромный живописный мир. Он зазывно манит яркими красками и кажется совсем близко, стоит лишь протянуть руку. Но это — иллюзия. Как и вся моя жизнь. Тонкое стекло – слишком крепкая грань между реальной жизнью и желаемым счастьем.
Мне так надоели все эти проблемы! Не понимаю, почему всё в жизни так сложно, больно и безнадежно. Почему моменты истинного счастья настолько скоротечны и обязательно разбиваются о новые преграды?
Настежь раскрываю окно, впуская в комнату поток свежего, волнующего воздуха, и, опершись на подоконник, выглядываю на улицу. А затем закрываю глаза, утопая в мелодичном, ласкающим слух пении птиц и игривом шелесте листьев. Вдыхаю легкий, ни с чем не сравнимый аромат цветов, Фиолетовые, розовые, желтые — они расписными узорами превращают обычную клумбу в призведение искусств. Вот только ни задорные переливы птичьих голосов, ни яркое солнце, своим долгожданным появлением преобразившее все вокруг, никак не вяжутся с ощущением внутренней пустоты.
Глаза закрыты.
Делаю вдох и вспоминаю о маленьком букете полевых цветов возле моей кровати. Невольно улыбаюсь, представляя, как Амиров срывал их где-то здесь, под окнами. А в том, что цветы от него, теперь не сомневаюсь.
Выдох. И сердце сжимается от тоски, от понимания, что все это я могла с легкостью потерять. По собственной глупости…
И снова вдох. Глубокий. К аромату цветов примешиваются другие: более терпкие и глубокие. В голове проносится мысль, что где-то поблизости, должно быть, растут кедры…
Выдох. И вместе со мной выдыхает сама природа, запуская в окно сквозящий поток воздуха, поднимающий занавески, развевающий мои волосы и с громким хло́пком закрывающий дверь в спальню.
— Мелкая, похоже, встречать меня из душа, стало твоей привычкой, — раздается до боли родной и до чертиков язвительный голос Амирова.
Распахнув глаза, вздрагиваю от неожиданности и, на свою беду, поворачиваюсь к Лерою, стоящему передо мной в костюме Адама. Вместо фигового листочка Амиров придерживает небольшое скомканное полотенце, которое мало что скрывает от моих смущенных глаз.
— О! – нагло усмехается паразит и делает шаг навстречу. — Узнаю этот плотоядный взгляд! Правда, в прошлый раз, помнится, ты была менее смелой и наблюдала за мной из укрытия.
Амирова в отличие от меня неловкая ситуация ничуть не смущает, скороее напротив — изрядно веселит.
— Эй, Рина, — свободной рукой Лерой щелкает в воздухе, пытаясь вывести меня из ступора. — Очнись!
Сказать легко, но сделать — невозможно! Как зачарованная скольжу взглядом по его натянутой, упругой коже, местами украшенной переливающимися в лучах солнца каплями воды, и не могу выдавить из себя ни слова. Да что там слова… Я, кажется, даже не дышу.
Не дождавшись от меня никакой реакции, Лерой, совершенно позабыв про стыд, поворачивается ко мне голым задом и босыми ногами шлепает мимо меня к креслу, возле которого стоит небольшая сумка с вещами. Корю себя, что не увидела ее сразу, а еще за свое идиотское поведение.
— Что ты здесь делаешь? — задаю не менее дурацкий вопрос, ответ на который очевиден.
Щеки горят огнем от неловкости момента: не таким я представляла наш разговор.
— Это моя комната, — Лерой вновь оборачивается, приподнимая в удивленном жесте брови, а затем обводит взглядом свои владения.— А ты, если не секрет? Дай, угадаю! Заблудилась?
— Я тебя искала, — отворачиваюсь к окну, предоставляя Амирову возможность одеться
— Зачем? — из глубины комнаты доносится хара́ктерный треск раскрывающейся молнии. Судя по всему, Амиров намек понял.
— Спасибо хотела сказать, — бормочу себе под нос, мысленно ругая за нерешительность. Слово "спасибо" было последним в моем списке.
— Будем считать, что сказала, — вмиг голос Лероя становится холодным и отстраненным.— Арин, если это все, то мне надо…
Переодеться, поспать… Я все знаю. И наверно, мне и правда нужно сейчас уйти, не мешать, позволить ему спокойно переодеться и отдохнуть, а уже после приставать к человеку со своими чувствами. Но переполненное отчаянной нежностью сердце, болезненно сжимающееся от одной только мысли, что Лерой может снова исчезнуть из моей жизни, рисует совершенно иной маршрут.
— Это не все, — перебиваю Амирова и, оттолкнувшись от подоконника, в считаные секунды подхожу ближе.