Глава 28. В плену

Чувствую, как Лерой напрягается каждой клеточкой своего тела, когда несмелыми ладонями прикасаюсь к мускулистой, слегка влажной спине. Его кожа тёплая, нежная, такая манящая, что еле сдерживаю невыносимое желание затронуть её губами. Мне так много нужно сказать этому сильному, красивому, безумно любимому мужчине, но слова никак не хотят обретать звучание. Кажется, стоит произнести всего одно неловкое, неверное  и мы снова разбежимся в разные стороны. А я так хочу продлить это несказанно сладкое ощущение желанного тепла под моими пальцами.

Слышу, как бьётся его сердце. Вижу, как тяжело вздымается грудь от каждого вздоха. Знаю, он тоже боится спугнуть момент хрупкого единения наших душ.

— Что же ты со мной делаешь? – хрипловатый голос Лероя наполнен болью.

— Люблю, — шепчу в ответ, а сама лбом упираюсь в его спину, ладонями проскальзывая к груди. — Это не лечится, Амиров. Я проверяла.

— Любит она, — укоряющий смешок сменяется теплом рук, бережно обхвативших мои. — Тогда зачем из раза в раз доказываешь обратное?

Лерой, сам того не понимая, ходит по тонкому льду. Я не хочу войны. Мне сейчас, в это самое мгновение, слишком хорошо.

— Глупая потому что, – говорю, а сама ненароком касаюсь губами теплой кожи между лопаток, мысленно призывая Амирова помолчать. Но он не замечает моих намёков.

— Я голову сломал, понимаешь? — спрашивает, словно сейчас это имеет значение. — Всё перебрал, но так ни черта и не понял!

— Знаю, что не ангел! — так и не дождавшись ответа, продолжает он. — Но и в то, что ты разлюбила не мог поверить. Ещё Горский со своими шутками дебильными: ты, Амиров, когда узнаешь сколько у тебя детей по миру бегает, тогда Кшинскую и поймешь. Каких детей, Рин? Откуда?

Его ворчание начинает раздражать: неужели не понимает, что снова всё разрушает!

— Ну что ты молчишь, мелкая? Скажи хоть что-нибудь...

— В тот вечер, — начинаю неумело подбирать слова, —  когда Макеев увёз меня за город, а ты прислал смс, я бросила всё и поехала к тебе. Но на пороге меня встретила Ксюша. Беременная. Счастливая. Я подумала, что ты снова с ней. Что у вас дети… Я же ничего не знаю из твоего прошлого.

Амиров резко разворачивается и тут же с силой притягивает меня к своей груди.

— Арина, ты в своем уме?! — рычит он. — Я  к тебе пришёл на следующий день! Тебя целовал на парковке, как озабоченный подросток! Тебе говорил, что люблю… Какая Ксюша, Рин? При чём здесь вообще она?

Ласковые ладони обхватывают моё лицо, умоляя не отводить взгляда от взволнованных карих глаз. Самых любимых. Самых желанных. Мне бы промолчать и утонуть в них навеки, но я опять всё порчу:

— Только в ту чёртову ночь, о которой потом так легко забыл, ты называл меня её именем. Скажи, что мне оставалось делать, встретив Горскую посреди ночи на пороге твоего дома? Что, Лерой?

Тот растерянно качает головой и отпускает меня, лишая обретённого на столь краткий миг тепла, а затем и вовсе отходит к двери, разрывая ту тонкую связь, что едва успела возникнуть между нами.

Глаза начинает щипать: проклятые слёзы вновь бессовестно ищут выход. Что же, волшебный момент упущен. Снова. Безвозвратно. Мы молодцы!

— Со мной поговорить! — срывается Лерой и с размаху бьёт кулаком в стену. — Не слушать Горскую, не придумывать лишнего, а просто по-го-во-рить, мелкая!

— Чтобы что услышать в ответ? — меня бесит эта его «мелкая», а поучительный тон и вовсе выводит из себя! — Не ты ли вбивал в мою голову, что любишь другую! Не ты ли просил прощение, что лишил меня девственности в пьяном угаре со словами: «я вообще не хотел спать с тобой»? Не ты ли вечно тыкал меня носом в то, что я мелкая? Что на такую, как я, ты даже не взглянул бы… В конце концов, это ты выбрал для меня Макеева и просил к нему переехать? Вот чем заканчиваются все наши разговоры, Валер!

Слёзы душат, но я их не замечаю. Мне страшно. От своих слов. Оттого, что наш разговор свернул совершенно не в ту сторону; что я снова отталкиваю от себя Лероя, вместо того, чтобы любить его.

Взглядом обвожу напряжённую фигуру Амирова: он молчит, ему нечего ответить в свою защиту, ради нашего спасение. А потом ловлю себя на мысли, что, по сути, права: он всё ещё не забыл Ксюшу, а со мной от безысходности. Правильно сказала Горская: я всего лишь лекарство от неразделенной любви.

В комнате повисает тишина, от которой становится страшно. Почему он не отвечает? Почему не пытается убедить в обратном? Неужели не понимает, что своим молчанием убивает во мне всё живое!

Тыльной стороной ладони смахиваю слёзы: видимо, Горская всегда будет вставать между нами.

— Я не хочу быть её тенью, Амиров! — ору навзрыд, доходя до предела в ожидании его ответа, а затем бегу прочь. Дура! Мелкая дура! Которая наивно размечталась, что Лерой способен полюбить вновь.

Пересекаю спальню, пролетаю мимо понурой фигуры Амирова, даже не взглянув на него, а затем опутошенная плетусь по пустому коридору в никуда.

Шаг, второй… Но чем дальше я становлюсь от Лероя, тем тяжелее дышать. Понимаю, что задыхаюсь. Без него не могу. Без него нет и меня. Но и с ним ни черта не получается. Эта любовь, больная, обречённая, фатальная, забирает последние силы.

На секунду замираю, позволяя себе слабость — обернуться, и упираюсь взглядом в разъярённое выражение лица Амирова, идущего по моим следам.

— Далеко собралась? — свирепо рыкает он. — Мы недоговорили!

— Да пошёл ты к чёрту, Амиров! – кричу в ответ. — Я не буду запасным вариантом! С детьми, без детей, ты же любишь только её!

Между нами не меньше пяти метров, но это расстояние Лерой умудряется преодолеть в считаные доли секунды, чтобы резким движением схватить меня и перекинуть через плечо, словно я не человек, а мешок картошки.

— Отпусти, придурок! Ты что творишь?! — не жалея сил,  ладонями бью его по спине,  безуспешно пытаясь выбраться, но Лерой лишь крепче сжимает мои ноги, продолжая затаскивать обратно, в свою комнату, в свой плен.

— Амиров, мне больно! — пищу от отчаяния. Пусть думает, что болит тело от вчерашних побоев. Сейчас признаваться ему, что мучительно умирает душа, не хочу.

Буквально в эту же секунду, Лерой бережно опускает меня на кровать.

 — Прости, — осматривает меня с ног до головы, пытаясь разглядеть источник боли, не понимая, что им является он сам. —  Где болит, Рин?

— Здесь, — бормочу, прикладывая ладонь к груди. — Сильно! Постоянно!

Лерой не сразу понимает, что я имею ввиду, продолжая трепетно бегать по мне взглядом.  А потом резко встает  и подходит к двери, запирая ту на ключ.

— Ты что задумал? — спрашиваю с опаской.

— Лечить тебя буду, дурёху! И пока не поправишься, отсюда не  выйдешь!

— Себя для начала вылечи! — ворчу и спрыгиваю с кровати. — Тоже мне доктор нашёлся!

В запале невиданной злости подлетаю к двери и безуспешно дёргаю за ручку.

— Выпусти меня, Амиров! Открой дверь! — тарабаню по ней кулаками, выплёскивая весь скопившийся за последние дни гнев.

— Не-а, – ухмыляется в ответ наглец.

— И что тебя так веселит? — стиснув зубы, поворачиваюсь к довольной физиономии Амирова.

Скрестив руки на груди, тот стоит, вальяжно навалившись на стену, и не без удовольствия наблюдает за моими жалкими попытками выбраться наружу.

— Ты когда злишься, такая милая, — едва сдерживая идиотский смешок, Лерой скользит по мне оценивающим взглядом хитро прищуренных глаз, а затем опускает руки, пальцами цепляясь за шлёвки брюк.

— Ты... — в моём арсенале просто не хватает слов, чтобы высказать самовлюблённому придурку всё, что я думаю о нём в эту секунду. Тыкаю в его сторону указательным пальцем, судорожно перебирая в голове все известные мне ругательства, как взглядом случайно цепляюсь за расстёгнутую пуговицу на его джинсах.

И пока указующий жест гневно витает в воздухе, я суетливо пытаюсь сообразить, когда Амиров успел натянуть штаны: в момент моего побега на нём были только наспех надетые боксеры.

— Мелкая, — гогочет Амиров, издеваясь надо мной в открытую. — Мои глаза выше.

От неожиданности вздрагиваю и как по приказу перевожу взгляд к его лицу, качая головой. Уверена, мои щёки стыдливо алеют, но как доказать Амирову, что даже мыслей в голове не было его рассматривать, не знаю.

—Когда ты успел их надеть? — поспешно бормочу в своё оправдание, а потом отчаянно прикрываю глаза. Глупая! Какая же я глупая! До боли кусаю верхнюю губу, проклиная себя за идиотский вопрос, который, какого-то лешего, произнесла вслух. Да какое значение штаны Амирова имеют в эту минуту? В них он или без — неважно! У меня жизнь рушится, а мы говорим про кусок ткани!

— Прости, Рин, не расслышал, — на секунду перестав паясничать, Лерой слегка отклоняется от стены, делая вид, что глуховат. Ну, конечно, возраст! Но мой вздох облегчения, что Амиров пропустил  дурацкий вопрос мимо ушей, тут же прерывается язвительным уточнением: — Ты спросила когда или зачем?

— Идиот! — фырчу раздражённо, стараясь впредь смотреть ему только в глаза. Наглые. Нахальные. Вызывающие.

— Если я тебе более симпатичен без них, могу снять, — подмигивает Лерой и, внезапно оттолкнувшись от стены, делает шаг навстречу.

— Стой, где стоишь! — взвизгиваю, вытягивая вперёд руки, чтобы не смел приближаться.

— Не-а, — склонив голову набок, безжалостно смущает своим медовым взглядом.

— Да будь ты хоть трижды голый, мне всё равно! — шиплю в ответ, опасливо отступая.

— Проверим? — вкрадчиво спрашивает Амиров, ладонями касаясь пресловутой пуговицы, и продолжает наступать.

— Валера, открой дверь и дай мне уйти! — голос дрожит, а взгляд невольно начинает соскальзывать с довольного выражения лица придурка всё ниже и ниже, едва касаясь его мощных ладоней.

Лерой неспешно мотает головой и подобно хищнику плавно, бесшумно подкрадывается ближе. Ловлю себя на мысли, что забываю выдыхать, и продолжаю пятиться назад, пока не упираюсь в дверцу встроенного шкафа-купе.

— Станция «Конечная», — замечает Амиров, лишая меня шансов на побег.

Лерой стоит слишком близко, и хотя совершенно не касается меня, я ощущаю дикий жар, исходящий от его тела. Он пугает и одновременно нестерпимо манит, обжигает оголённые нервы и заставляет сердце в груди полыхать с адской силой.

— Зачем ты убежала? — хрипло шепчет Амиров, не выпуская из своего плена, но и не подходя ближе. Он больше не смеётся. Совсем. Его былой лёгкий настрой бесследно исчезает. Чувствую: мы оба накалены до предела.

— Почему ты молчал? — спешу задать встречный вопрос, вдыхая такой знакомый аромат кедра и лайма.

— Боялся опять сказать что-то не то.

Лаская слух, голос Лероя растворяется в тишине, а я благодарю шкаф за спиной, что помогает держать равновесие…

— Ты дал мне уйти, — борюсь с диким желанием притронуться к обнажённой коже. Моя больная зависимость сейчас слишком близко и это сводит с ума.

— Это не мой дом, — ощущаю на макушке горячее дыхание и непроизвольно тянусь навстречу. — Сверкать голым задом в гостях некультурно, мелкая! Ты не знала?

— А передо мной, значит, можно? — его «мелкая» бесит и немного отрезвляет.

— Ты сама пришла в мою комнату, не забыла? — мартовским котом мурлычет на ухо Лерой, посылая по телу миллиард непослушных мурашек.

— Ненавижу тебя, Амиров! — бросаю отчаянно в свою защиту, задыхаясь от его невыносимой близости.

— Врёшь! — уверенно заявляет он, ладонями обхватив моё лицо. Нежно и трепетно. И я вновь пропадаю. Затуманенный взгляд наталкивается на его, вкрадчивый и внимательный. Лерой ищет в моих глазах отголоски обещанной ненависти, но не находит.

— Ты меня любишь, — улыбаясь, бормочет он.  —  С тех самых пор, как краснела на заднем сидении моего автомобиля, будучи пятнадцатилетней девчонкой. Думаешь, я не видел! Маленькая моя. Глупая. Любимая!

— Ненавижу! — повторяю вновь, вспоминая, как все эти годы безнадёжно мечтала о нём, а он любил другую. Если бы я только знала, сколько боли приволочёт за собой глупая детская влюблённость.

— Любишь, — бормочет Амиров, кончиком носа касаясь моего. — Всегда любила. И я тебя люблю, мелкая. Только тебя.

Хочу возразить, сказать, что не верю ни одному слову, но не успеваю, ощущая мимолётное касание его губ

— Тс-с, помолчи, — останавливает меня дорожкой из лёгких поцелуев от одного уголка губ к другому. — Так у нас гораздо больше шансов стать счастливыми.

И я покорно молчу, отдаваясь глупому желанию ощутить себя счастливой хотя бы на миг. Не думаю, что потом. Не позволяю тяжёлым мыслям, вновь исковеркать момент. Я, как и Лерой, хочу жить здесь и сейчас; жажду, чтобы своей нежностью он стёр из памяти то, о чём больше никогда не стоит вспоминать. А потому своими ладонями накрываю его и тихо шепчу:

— Люблю…

Губы Амирова моментально из чутких и трепетных становятся порочно-жадными и бесстыдными. Они тут же находят мои и алчно начинают углублять поцелуй. Мы как дорвавшиеся до свободы преступники, пытаемся надышаться друг другом, но нам всё мало. Лерой перехватывает мои ладони и задирает их вверх, прижимая одной рукой к шкафу. Другой он страстно скользит по  чувствительной коже, не оставляя ни одного её миллиметра без внимания. Гладит, сжимает, накрывает горячими губами и так по кругу. Чувство реальности исчезает. Внутри всё дрожит от нестерпимого желания быть ещё ближе. Из груди вырывается непроизвольный стон: так хорошо мне только в руках Лероя.

Но внезапно Амиров замирает и отстраняется. Отступает на полшага назад, освобождая моё тело из желанного плена, а мне хочется выть в голос от холода и пустоты, что вновь становятся моими спутниками. Не веря, смотрю на него, едва удерживая себя в вертикальном положении. Амиров же уставился в одну точку и яростно сжимает кулаки.

— Я убью его, — сдавленно рычит он, пока я непонимающе мотаю головой. — Прости, я должен был сдержаться, просто рядом с тобой забываю обо всём.

— Что на этот раз, Амиров? — слёзы обжигают кожу, в ушах — громовые раскаты. Моё счастье вновь оказалось слишком скоротечным.

Лерой продолжает мысленно воевать сам с собой, пожирая меня глазами, но больше не касаясь.

Шагаю навстречу. Ноги ватные — не слушаются. Мне больно. Я бессильна бороться с монстрами в его голове, точнее, всего лишь с одним.

— Всё дело в Горской, да? — заглядываю в его глаза, умоляя быть честным хотя бы сейчас. — Скажи, я пойму. Наверно.

— Господи, Рина, — Лерой резко притягивает меня к себе, мощными руками закрывая от всего мира. — Нет никакой Горской. Есть только ты. Запомни это! И больше никогда не забивай свою голову никчёмными переживаниями.

— Тогда что, Лерой? – немного успокаиваюсь, упираясь мокрым от слёз носом в его плечо.

— Твои синяки, мелкая, — тяжело вздыхает он. — Я не чудовище, Рина. Не хочу сделать ещё больнее…

— Ты дурак, Амиров! — прерываю его стариковское ворчание, а затем сама начинаю касаться тёплой кожи губами. — И, поверь, если ещё раз остановишься, пожалеешь!