Эпилог

Из морозного леса потянуло лосем. Наконец-то! Проваливаясь лапами в снег, Дрей повел носом и оскалился. Говорить ничего не потребовалось, пацан жест понял, сразу пошел вкруговую. Год учебных подзатыльников прошел не зря. Рикона Дрей направлял на правильный путь действиями. Словами пасынок плохо понимал, этим в отца пошел, а вот примера слушался неплохо. Одобрительно покосившись на возмужавшего юношу, Дрей трусцой побежал вперед.

Лося они гнали долго, завалили уже на границе. Здоровый, надолго хватит. Бабушкам мяса больше не требовалось, хотя и так ели как воробьи… Покачав голосистых сероглазых внуков, ушли одна за другой.

След тещи растаял в лесу первым. Она так и не привыкла к новому дому. Дрей поднял его еще до рождения близнецов. Быстро получилось — вся Каталга помогала. Сначала теща радовалась простору, крыше, новым стенам, а потом несколько месяцев поминала свою прежнюю комнату. Все в старый дом рвалась, забывая, что его уже нет, капризнее стала раза в три. В конце лета уснула и не проснулась. Кувшинка плакала, близнецы ревели, Рикон хмурился, по-мальчишески упрямо крепясь. Дрей не обронил ни слезинки. Раньше чувствительнее был, а теперь… Что-то изменилось после того, как заглянул за черту. Теперь он знал, что смерть должна быть, что она не зло — а избавление. Знал, что Рисе в итоге будет легче; что теще — тоже. Она освободилась от неподъемного больного тела и свободно бегает там, где безбрежное ничто. А может не бегает, может выращивает огурцы. Если они еще нужны ей там, эти огурцы.

Думая об этом, Дрей помнил, там — ничего не нужно. Но живым как-то проще думать о земном. И он думал так, этим же утешал Рису.

Следом растаял след Урсалы. Она бодрилась до последнего и осенью ушла в лес своими ногами, молча. Дрей сам нашел неугомонную бабушку около тринейры. Сидя в разноцветной опавшей листве, Урсала испустила последный выдох, привалившись спиной к тринейре и крепко зажав в руках свои карты. После разгадки тайны шагающих тринейр, Урсала все равно держалась за карты. Дрей не сразу понял, почему. До него дошло только там, около дерева. Не карты были бабушке важны, не тринейры, а ее собственные годы, вписанные и оставшиеся в тех листах. Себя она вспоминала, глядя на те старые рисунки, жизнь свою по тем листам вела. Говорила, как скучает по деду. Вот теперь с ним. Дрей долго сидел рядом, смотрел на тихую улыбку, внезапно разгладившиеся морщинки на сухом как бумага лбу, седую прядь волос, которую дергал ветер. Со светлой грустью думал, что его уже никто не назовет «серуня». Бабушку похоронил вместе с ее картами, оставив себе только память. Дрей надеялся, что со временем не перестроит ее уж очень сильно.

Замахнувшись топором, с силой стукнул по туше. Острое лезвие вонзилось в шерсть, прорезало, достало до мяса, и на белый снег упало несколько капель крови. Рикон сидел рядом и принюхивался.

— А давай я останусь, посторожу мясо!

— Да ну, — Дрей хряпнул топором еще раз, отсоединяя лосиное бедро. Вытер мокрый лоб. — Вернемся через два дня, заберем.

— Поедят же, жалко, — протянул пацан, оглядывая добычу. — А может нитки сверху натянем? Чтобы птицы не поклевали.

— На, лучше поработай, — усмехнулся Дрей, протягивая ему топор.

На Шира Рикон внешне походил мало. Как ни взглядывайся, сложно находилось сходство и Дрей порой думал, что это, наверное, месть кувшинки. Собой сына заслонила, почти ничего шировского не оставила. Однако кое-что проглядывало. Иногда Дрей видел.

Рикон взялся за лося бодро, жадно и вот в этой жадности виднелось далекое отражение Шира. Дрей улыбнулся мыслям о прошлом — не о новом, а о старом — с тех своих мальчишеских дней. Их забывать не хотелось.

— Чего?

— Ничего, руби дальше.

— Не так что?

Пацан насторожился от взгляда и в этой чувствительной внимательности тоже был Шир.

Дрей опустил ресницы, с улыбкой глядя на снег. Злости больше не было. А куда она подевалась?

Он знал и этот ответ: в никуда. Злость ушла в безбрежное ничто, в которое однажды уйдет и он сам. Когда смысл будет исчерпан и жизнь потеряна, обязательно уйдет. Не сейчас.

— Ты похож на отца, — с улыбкой сказал он вслух.

Топор со свистом опустился в снег — Рикон промазал.

— Что?

Уже низкий басок сорвался в тонкий, детский. Дрей заговорил с Риконом об отце впервые.

— Да, похож… — повторил. — Немного. Ты больше в мать, но отцовское тоже есть. В повадках.

Кадык на шее Рикона судорожно дернулся, он часто заморгал, во все глаза уставившись на Дрея. Нет, Дрей не заменял ему отца, даже не пытался. Учил порой, разве что — как себя вести, как решения принимать, ответственность… Мужскому.

— Ты знал его?

Малец медленно присел на корточки, топором бестолково ковыряя мясо. Боялся разговор спугнуть, Дрей понимал.

Кивнул.

— Он был моим другом. Когда-то. Давно. Когда я был как ты.

Дрей не собирался называть имен.

— Где он сейчас?

— Лес будет помнить его следы, — отозвался Дрей, глядя далеко между серых стволов деревьев. Между ними бегали тени прошлого — два неугомонных мальчишки, только начинающие жить. Рикон перевел взгляд на лося, все еще ковыряя мясо.

«Боится, видно, спрашивать. Или не знает, как?» — Дрей тепло усмехнулся.

— Мясо в мешок складывай, — указал. Глядя, как Рикон неловко засовывает в серый мешок лосиную ногу, заговорил сам. — Отец твой был… Я знал его хорошим другом, верным… Он любил дружить, умел. С ним было не до скуки всегда, вечно выдумывал новое. Ты лося-то засовывай, что сидишь? Вот послушай… Как-то раз он предложил на спор медведя по заду погладить…

Затаив дыхание, Рикон слушал.