Глава 35 · К истоку

Я проснулась счастливой. Ощущение было уже не странным: за два месяца я почти привыкла к счастью, но все равно каждый день заново удивлялась факту, что утро может быть светлым и радостным, независимо от погоды или настроения домашних.

Не открывая глаз, прислушалась. За окном вопросительно и весело цвикали вернувшиеся жаворонки, готовясь затянуть жизнеутверждающую рассветную песню. Позади остались недели переживаний, неизвестности, бессонные ночи, бесконечные дни изматывающего ожидания, леденящего страха остаться одной. Позади было время молчания, собственной непроницаемой бесчувственности, оцепенения, безнадежного существования, в котором я жила несколько последних лет. Мне казалось, что я дошла до конца, что вижу финиш, когда вдруг снова оказалась в начале.

Мама похрапывала в своей комнате, Рикона не было, как и Дрея. Потянувшись рукой на вторую половину кровати, я нащупала прохладную пустоту — Дрей снова встал раньше меня. Это значило, что сын с ним — Дрей не давал ему дрыхнуть до обеда, прихватывал с собой. Как тот не злился, ослушаться высшего Волка не мог. Худой мир, воцарившийся между ними, был лучше хорошей войны, это точно.

Все стало по-прежнему и все изменилось. Я сладко потянулась, вольно раскинувшись на кровати. Тесно нам спалось вдвоем, тесно жилось в одном доме. Но планы о широкой кровати и новом большом доме уже были, маячили перед ресницами, вкусно пахли деревом и свежим хлебом. «Еще немного, кувшинка… Все будет», — так говорит Дрей. Я верю.

Грандиозная новость о возвращении восьмого рода, который считали утерянным, пришла вместе с таким же скандалом. Через несколько недель многое стало понятным: Олени хотели обманом вернуть свои земли, но не везде смогли получить их. В Каталге — не получилось. Закон Порядка гласит, что никто не имеет права покушаться на чужую собственность. А собственностью является вещь или земля, на которой стоит рукотворное строение. У Оленей таких не осталось. Они утверждали, что их строения — тринейры. Но тут в дело вступили уже Драконы. Они наотрез отказались признавать тринейры за Оленями, указав, что некоторые тысячелетние гиганты растут и на их землях. Признать, что у тринейр есть хозяева, означало отдать им гораздо больше земель, а главное — своих земель. На эту потерю король идти не собирался. А у рода Волка в Каталге стоят захудалые, но домики — наши рукотворные строения. Оленям пришлось отступить.

После жестких переговоров они пошли на попятный, признав, что утратили землю за время своего тысячелетнего сна. Отчасти мне было жалко этот странный древесный род, уснувший на своей территории, а проснувшийся на чужой. Но большинство из наших Оленей не жалели, требуя, чтобы ушастые немедленно ушли. Род рассердился, поняв, что его пытались надуть, обманом выселить. Теперь ничто не могло сдвинуть нас с места. Хотя и раньше — не смогло бы.

«Мы вряд ли бы договорились», — однозначно говорит Дрей. Я с ним согласна. Я бы не хотела ходить по лесу и знать, что за мной могут смотреть, а я и не замечу. Как тут присядешь под кустиком? Также в дрожь бросала мысль, что Оленям подчинены деревья. Роду и так еще долго разбираться с их влиянием. За лето сорняков наросло столько, что сил нет, хоть коней заводи! В селе уверены, что невероятный рост трав — влияние восьмого рода. Огородники ежедневно поминают ушастых таким количеством нехороших слов, что вянут уши.

Стычек с Оленями все же удалось избежать и между родами воцарился относительный мир. Не было доказательств, что Олени пролили кровь Волков. У них тоже не было такого козыря — по крайней мере обе стороны о том помалкивали. Смерть Шира признали несчастным случаем. Конечно, не все так думали, но уж в этом я ушастых не обвиняла: знала, что Шира за нарушение клятвы наказал Порядок. В те редкие минуты, когда я думала о Шире, мне было его даже немного жалко. Но в основном, я его не вспоминала. Ему и так досталось слишком много моей жизни, не хотела я больше отдавать. Пусть лес помнит его следы, не я.

Старейшина Онт перенес смерть старшего с достоинством, похудел только, постарел. Он уже пытался продвинуть на место смотрителя своего младшего сына. Дрей сказал, что посмотрит.

Олени ушли так же внезапно, как появились. Вороны носили вести: кое-где Олени землю отстояли — людей со своей территории им выгнать удалось. А на островах, где оказалось самое больше сосредоточие тринейр, их землю никто и не занял. Мысль, что ушастым есть, куда идти, меня успокоила.

А лес постепенно оживал. Перестали зловеще скрипеть деревья, начали пересвистываться птицы, медленно и настороженно возвращались звери. Охота все еще была плохой. Волки набирались терпения — на восстановление требовалось время.

Переплетая косу, я услышала, как стукнула дверь — Рикон вернулся. Это означало, что Дрей…

«Фф?» — тут же услышала в ухе.

Улыбнувшись, я посмотрела в зеркало, и бросила плетение на полпути. Лицо, отражающееся в зеркале было свежим, совсем девичьим. Из дома выбежала без башмаков. Трава холодила ноги, я глотала воздух и чувствовала как он свежим облачком касается стенок горла. Тело ощущалось легким и довольным; я чувствовала, что впереди много, что время еще есть; что я полна сил, что я красива, счастлива; что я нужна.

Его спину я увидела издалека. Дрей недвижимо сидел на корточках у истока и ждал. Мне сразу стало горячо везде; загорелись щеки, руки, даже пятки — прохладная трава больше не могла охладить их. Я дошла до него уже медленно, молча. Мужчина не обернулся, но я знала, чего он ждал.

Встав неподалеку от Дрея, я сняла платье, не отводя взгляда от источника. Я старательно делала вид, что мужчины здесь нет. Он — тоже. Мы вместе подчинялись неведомой игре, откуда-то зная условия. Я подтянула сорочку повыше, смотала ее в шишку сзади, а затем пошла вперед, к истоку. Дрей окончательно замер, превратившись в статую, только немного улыбался, нетерпеливо покусывая губы. Вода была холодной, но я холода не чувствовала: тело пылало так, что, наверное, уже я подогревала воду, а не она охлаждала меня. Я не отрывала глаз от бурлящего в воде фонтанчика. Смотрела, но не видела его, всей кожей ощущая на себе мужской взгляд.

Мы решили немного исправить первую встречу.

Наклонилась низко-низко, ощущая как грудь касается воды, как вода холодит соски, как мокнет ткань, как губы касаются источника, исполняющего желания. Исполнил ведь… Были ли у меня в тот момент слова для нового желания? Нет. Я была уже живой и даже больше — вдвойне, втройне живой. Я просто пила и целовала сладкую воду, лакала ее языком долго, не спеша, а еще намеренно опустилась ниже, чтобы вода коснулась бедер. Затем поднялась, выпрямилась, ощущая как тяжело липнет к коже мокрая ткань. Сидя под тринейрой, Дрей смотрел на меня не скрываясь. Жадно смотрел, голодно. Я поймала его взгляд только на мгновение, а затем опустила глаза, глядя на воду, в которой плавали розоватые рассветные облака. Прямо по ним медленно вышла из воды навстречу Дрею, ощущая себя неземной, молодой, прекрасной, желанной… Все это было в его взгляде.

Мы не сказали друг другу ни слова.

Он протянул руку, подтягивая меня к себе, посадил сверху и дотронулся до волос внешней стороной пальцев легко-легко. Так волосы трогают травинки. Глядя на боевые шрамы, на широкие пальцы, невозможно поверить, что этот мужчина может быть нежным. Но пальцы Дрея умеют быть разными. Иногда они такие нежные, что я сравниваю их с прикосновением к коже пера. Вжимаясь коленями во влажную траву, я обняла его за шею, закусила губу и…

…счастье пришло внезапно, накрыло, перемололо и перекрутило, легко хрустя остатками былого. Счастье было огромное как утреннее небо и горячее как печка; от его прикосновения хотелось визжать до звезд, и я сжалась в руках Дрея, пытаясь не выпустить крик из себя во всю громкость. Оно было моим, это счастье, так долго не чувствованное, я не хотела выпускать его наружу, и оно бурлило, бушевало внутри, распирая грудь. Сжигало легкие, уничтожая меня старую и, кажется, опять создавая заново. В очередной раз.

Обнимая своего мужчину за шею, я мысленно шептала — истоку, лесу, земле, небу:

«Спасибо, спасибо…»