Глава 34 · Возвращение

— Рик! Ты не видела Рика? Рик!

Утром Стая поднималась, снимаясь с места, чтобы вернуться в Каталгу. Устроив маму с Урсалой в телеге, я вдруг обнаружила отсутствие Рикона, и заполошно заметалась сначала вперед-назад по каравану, а потом и вдоль берега. Кого встречала по пути, опрашивала. Где Рикон, никто не знал. Я уже была готова вопить «Рикон!» в Голосе или идти по следу, когда один из мальчишек обронил, что видел его у запруды.

Чертыхаясь, кинулась туда.

С трудом перебравшись через завалы топляка, нашла сына рыбачащим в сердце небольшой запруды, устроенной бобрами. Место там было неширокое, но глубокое. Вбитые в речной ил палки, камни, бревна остро ершились над водой. Рикон стоял на коленях — он приноровился прикармливать рыбу остатками хлеба и тут же ловить руками. Оглянувшись, Рикон увидел меня и недовольно закатил глаза.

— Что ты делаешь? Оглох? Мы уходим, какая рыбалка⁈ — не сбавляя голоса, я раздраженно заговорила. — Живо бросай все и…

— Я не пойду, — колюче отозвался сын.

— Что⁈ Рик! Немедленно…

— Ш-ш, — отозвался он, все сильнее хмурясь. — Рыбу распугаешь.

— Ты не слышал? Уходим! Живо!

— Нет.

— Бабушка уже на телеге… Да что с тобой⁈

— Ничего, — буркнул сын, все так же усердно всматриваясь в темно-зеленую воду, на которой плавали ржаные крошки. — Мне здесь нравится. Не пойду я в Каталгу.

Даже не зная, как реагировать на заявление, я только развела руками, недоуменно глядя на темный сыновий затылок. Каждый год Рикон подкидывал мне капризы все увеличивая уровень сложности. Раньше точно было проще. Когда был еще совсем крохой, его волю легко было сломить грудью или яркой игрушкой. Когда подрос, отлично завлекался сладостью или игрой. Стал старше — откликался на призыв пойти посмотреть, что творится у совета, или потрогать барсука. В особо сложных случаях действовал старый добрый поджопник — правда, их чаще раздавал дед. А как справляться с сыном сейчас, когда он уже вымахал почти с меня, было неизвестно. И непонятно.

Не взрослый же, разума толком нет. Но и не ребенок. Не тащить же его за ухо!

…или тащить? Я на секунду задумалась.

Был бы хотя бы на голову помладше…

— А куда пойдешь? — со вздохом уточнила, одновременно прикидывая, вызывать Дрея или нет. Авторитет вожака сомнению не подлежал. А мотивирующие поджопники и подзатыльники Дрей точно раздавал лучше меня.

— Здесь буду. Место хорошее. А вы идите, — буркнул сын, держа наготове руку прямо у воды. — Живите в Каталге вместе, мешать не буду.

«Мешать⁈»

Я начала понимать, куда ведет внезапно образовавшаяся барсучья нора.

— Ты мне не мешаешь, — осторожно сказала, присаживаясь рядом. — Почему ты так решил?

— Вижу, что мешаю, — заговорил сын, нервно дергая стопой, усиленно пялясь на тонушие крошки. — Ты с Дреем… Вы… Живите, как хотите, где хотите! А я буду сам жить. Отдельно! Ты должна быть рада. У вас свое, у меня св…

Он не договорил, и я крепко обхватила сына сзади за спину. Очень хотелось хохотать, и я едва сдержалась, когда Рикон зло дернулся.

Рада я была, как же!

— Хочешь тайну расскажу? — шепнула, ткнувшись носом в родной затылок.

Стоя на коленях, теперь с выпрямленной спиной, сын буркнул что-то членонераздельное. Нормально сказать «да», он сейчас не мог, поэтому «бурк» вместе со стойкой, я трактовала, как согласие.

— Я его люблю, — прошептала в худую спину. Спина тут же дернулась, но я удержала. — Но так, как тебя люблю, я его не полюблю, зубастик. Это невозможно.

Прикрыв глаза, я быстро шептала, пока представилась возможность.

— Ты — сын. Ты навсегда, самая большая моя любовь. Как только тебя увидела, полюбила так… Больше, чем все, чуть не умерла от счастья. Не знала, что так могу. Что так смогу.

Я говорила это ему не раз, но давно. Не знаю, помнил ли.

— Ма-а-м! — недовольно протянул Рикон и недовольно пошевелился. Я обняла его крепче. Знала, что он не может нудные мамские откровения слушать, но остановиться не могла.

— Подожди, не дергайся, дай объясню… Я видела других новорожденных и все думала, какие они страшненькие, боялась что про тебя так же думать буду. И…

— И сбылось.

Сарказм в сыновьем голосе можно было есть ложкой и подавиться. Я отрицательно помотала головой.

— И вот нет! Ты, когда родился, оказался красивым… Самым красивым! Розовенький, сладкий, носик бархатный, пальчики крошечные, щечки… Налюбоваться не могла, от счастья не спала, дышала тобой бесконечно… — я уже не могла остановиться. — Никогда такого счастья не чувствовала, и не знаю, почувствую ли. Это всего, что угодно стоит. Не сравнивай себя с ним, зубастик. Вас нельзя сравнивать…

— Мам…

Удрученно сказав одно слово, Рикон все же слушал, не вырывался. Я тянула носом, вспоминая его младенческий запах. Как раньше, сын, конечно, не пах, но все еще пах вкусно, знакомо, обожаемо.

— И не вздумай считать, что мешаешь. Нет, никогда… Это я тебя хочу спросить. Ты согласен, чтобы… Чтобы Дрей был? Со мной? И я с ним… Примешь?

Сформулировать мысль было трудно, поэтому я выразилась как смогла. В ответ Рикон издал звук, похожий на фырканье злого барсука, заставив меня на миг замереть.

— Если нет, я с тобой останусь, куда я без тебя? Никуда… — быстро добавила, отлично зная, что на этот вариант Рикон не согласится ни за какие пряники. — Будем рыбу вместе…

— Ни за что! — тут же подтвердил он.

— … бабушку с собой возьмем.

— Мама, хватит!

— Твое слово не меньше других значит, — я заговорила серьезно. — Ты сможешь… согласиться? Сможешь его… в нашем доме видеть? Со мной…?

— Да живите как хотите! Мне то что… — проворчал сын, не поворачиваясь. — Живите хоть где, вообще все равно! Что хотите делайте. Только меня не трогайте!

— А любить тебя можно? — счастливо спросила, чувствуя как с сердца рухнул и потонул в зеленой воде камень.

На этот вопрос Рикон предпочел не отвечать.

— И не надо при мне тискаться и все такое! — выдвинул условие.

Я долго выдохнула. Сын дал разрешение! Дал! Сухие до того глаза, наполнились слезами мгновенно.

— Не будем… — не выдержав, я шмыгнула носом. Сразу взяв себя в руки, осторожно спросила: — Пойдем? Там поехали уже все…

— Доловлю сначала, — раздалось гордо-неопределенное. Я трактовала ответ как согласие.

Чуя, что дал слабину и поддался, сын фыркнул в последний раз, вырвался все-таки из моих рук и посмотрел исподлобья, сурово. Губы были независимо сжаты, темный хохолок торчал вверх воинственно и дерзко. Я опустила глаза, поднимаясь. Нельзя было, чтобы он улыбку увидел.

— Бабушке принеси рыбку. Она любит, — произнесла, как будто ничего не было.

— Угу.

Сын развернулся, снова демонстрируя мне колючий затылок. Только теперь мне привиделось, что колючки у этого ежика мягче стали.

Я счастливо вытерла глаза и поспешно отошла. Стараясь не оглядываться, перебралась через топляк и оглянулась на Рикона уже из леса.

«Ловит».

Дорога назад была счастливой, полной надежд и радости. Все вдруг перестали быть соседями и стали друзьями, а то и родными. Смех звучал не переставая, тут, там, вспыхивал как солнечные лучи, освещал лица. Что нам сейчас было до тех, серых и ушастых? Мы радовались своему, думая о нашем, родном, родовом. Подмечали знакомые тропы, радовались лесу, тому, что он есть у нас. Все разговоры были не об Оленях, а о домах, о том, кто что сделает, когда вернется. О них разве что говорили в стиле «пусть только появятся», и то без зла. Я любила всех, даже Санрию. Она тоже улыбнулась мне. Счастье вернуться домой побеждало все остальные чувства. Пусть говорят, что абсолютного счастья не бывает. Врут! Бывает!

Когда держишь в руках кусочек самой себя, взрощенный в тебе, пыхтящий и разевающий маленький рот — счастье.

Когда к тебе подходит твой мужчина, и на ходу сплетает свои пальцы с твоими — счастье.

Когда видишь первые знакомые деревья и они не скрипят, а мирно встречают тебя, покачивая пышными зелеными кронами — счастье.

Когда еще издалека видишь крышу своего дома, куда не думал и вернуться — счастье. А крыша — как крыша, серенькая, не лучше других, но особенная, твоя. Счастье.

Когда видишь, что дом цел, не разрушен, а такой же, каким ты его и оставил — счастье. Он кажется таким трогательно-беззащитно милым; он тоже ждал нас и дождался.

Я еще не открыла калитку, когда на меня стремглав выбежала пеструха.

И тут счастье!

Не успев умилиться, я сощурилась. Пеструха ходила вокруг важно и высоко поднимая красные ноги. С клювом у нее было что-то… Я присмотрелась и открыла рот.

Из клюва любимой курицы торчали две пушистые, серые лапы. С когтями.

— У нее там хорек что ли? — с восторгом прошептал за спиной Рикон.

В ответ курица сделала глотающее движение. Серые лапы в ее клюве чуть продвинулись глубже в горло. Пуча глаза, пеструха гордо приосанилась.

— Во дела!

Рикон загоготал, хлопая себя по бедрам.

Дрей с уважением хмыкнул. Он стоял сзади, держа маму на руках. Та с удовольствием обнимала высшего Волка за сильную шею, и откровенно кокетничала. Про то, что ей Дрей в детстве показывал зад, вроде забыла. Но я на всякий случай уже шепнула, чтобы Дрей, по возможности, принес маме грибы, похожие на те, что она обронила при виде его филейной части. Он о происшествии, понятно, не помнил ничего.

— Какая, а? Вот такая! Наша порода! — мама говорила так гордо, будто эту курицу сама и родила.

— Да уж… — Дрей, видно, хотел бы почесать затылок, но руки были заняты. — Хотел я ей петуха принести… Видел одного бесстрашного. Но теперь даже и не знаю, потянет ли он такую боевую куру.

— Не потянет! Не из наших надо искать! — уверенно вывел Рикон. В мелочах Дрею он не уступал, старался противостоять, ревнивец малолетний.

Глядя на пеструху и ее хорька, Дрей поднял брови. Стараясь не задумываться о личной жизни курицы, чтобы ненароком не сбросить с сердца ощущение счастья, я торжественно вступила на крыльцо, с замиранием сердца открыла дверь и очумела.

В нос влетел удушливый характерный запах помета. Куриного помета. Не веря глазам и носу, я шагнула вперед, на ходу вляпываясь в белые вонючие «плевки». Пол…

Счастье тихо растворилось в помете.

— Ого! — произнес сзади Рикон.

Кухня…

Я повернула голову. Кухонный стол, полотенце, оставленное на столе…

Прошла в свою комнату.

— И НА МОЮ КРОВАТЬ⁈ — возопила.

Дом был загажен… даже нет, засран птичьим пометом до краев. За две с лишним недели, пока нас не было, пеструха переселилась из сарая и обжилась. Все поверхности попробовала. Может и не одна. Заглянув в жерло домашнего тапка, я почувствовала, как осипла. Тут же представила, сколько мне теперь мыть.

— Рик… — изменившимся голосом произнесла я. — Курицу… Отлови, будь добр. Супчика захотелось…

Кудахнув, пеструха мгновенно с заносом припустила в огород. Захохотав, Рикон метнулся за ней.

Жизнь продолжалась.