Глава 33 · На излучине

Первые несколько дней на излучине были трудными. Страх и беспокойство снедало каждого из тех, кто остался. Устроиться пришлось на земле, притеревшись друг с другом боками чуть ли не вплотную. От тесноты и нервов, то и дело случались ссоры. Мужчины по большей части ушли, остались совсем молодые, да старики, поэтому грызлись женщины. Ругались глупо, из-за пустяков. Одна заняла облюбованное другой место — так несколько дней выясняли, кто место первый увидел. Другая тарелку не помыла, соседке не понравилось — подрались. А было и такое, что одеяло пропало — потерявшая его Волчица взвинтилась в истерику на день. Всей Стаей пропажу искали, а нашли у потерявшей под вещами, на нее же и ополчились. Трудно… Охотники были далеко, их голоса мы не слышали, и от отсутствия новостей изнывали еще больше. Вроде все всё понимали, старались жить мирно, не ссориться, но зубами то и дело лязгали, даже присутствие старейшин не помогало. Страх коварен — накапливается, а потом срывается, куда попало.

Даже не могу сказать, какой величины был мой страх. Мне казалось, что он собирается в животе и поднимается как вода перед плотиной. Давит, давит, а излиться ему некуда. Я превратилась в гранит, а может засохшую крепкую деревяшку, которая застыла, ожидая дождя. Так и ходила, молчала, все старалась занять себя, чтобы не думать, не мучиться, не гадать, как они там, а главное, как там он. Я не плакала. Сама себе удивлялась, думала, все глаза выплачу, но они оставались сухи, а голос — тверд. На виду у всех я не тосковала, ни с кем не судачила, чего-то там все время чистила, варила, стирала, с младенцами Астрии возилась, с бабушками… Если хочется, дел всегда можно найти много: то рыбу почистить, то тарелку помыть, то принести-унести… А если работы не находить, так и сгинешь — сама себя освежуешь и сожрешь. Я так чувствовала.

На седьмой день, как охотники ушли, я мыла посуду на берегу, когда ко мне подсела мать Делии, Санрия. Ловкая, умная баба, сильная Волчица, заматеревшая, но еще статная, красивая. Дочь в нее пошла.

— Все трудишься, Рисания. Хорошая ты наша… — ласково, почти по-матерински произнесла, обращая на меня правильное розовощекое лицо. — А я все места себе найти не могу, о сыне, муже, о доме думаю… Ты как справляешься?

Чтобы не замочить богатую, вышитую красным поневу на юбке, она прихватила ее под колени. В ответ я неопределенно пожала плечами.

— Да как все, — кротко ответила, не вдаваясь в подробности. Река шумела, бурлила около пальцев.

— Скучаешь по князю-то?

Спрашивала она настойчиво. Я только хмыкнула, скупо улыбнулась, промолчала.

А что ей отвечать? Мы раньше не откровенничали. «Скучаю» — слово небольшое. Скучала я по кровати, по родным тропинкам, свежему хлебу. А по Дрею… Без Дрея я жить, как прежде жила, не могла. Жизни без него не было, вот как. Какая там «скука»…

Санрия поняла меня по-своему.

— Вижу я, все вижу, — несколько насмешливо произнесла она, пристально прожигая меня темными всезнающими глазами. И взгляд не отводила. Я старалась на нее не смотреть, сосредоточившись на тарелках. — Когда я мужа выбрала так, видеть других не могла, только на него и смотрела, только о нем и думала. Вокруг моего Волка многие ходили, но моя любовь победила… Вот и моя Делия, чахнет, сохнет с тоски, бедная малышка. Воет, плачет по князю, сны о нем видит… Девичья любовь она такая — сильная, не прошибешь. Мы так любить не умеем уже… У нас иное, да, Риса?

Прямо глядя в реку, я застыла, начиная понимать, к чему клонит собеседница.

— Отпустила бы ты… Куда он тебе? А ты ему? Ты же так, временная. Не ломала бы жизнь девке, Риса, бабий век короток, куда нам? Вот и Рикон твой скоро из дому выпрыгнет, невесту приведет. Другие заботы, не те дела в нашем возрасте. А отношения с соседями портить зачем? — она покачала головой. — Ты же добрая, понимаешь… Отойти надо. Дорогу уступить.

Еще днем я видела Делию, играющую в салки с молодежью. Ни страдающей, ни зареванной девушка не выглядела.

— Понимаю. Не такая я добрая, — холодно произнесла я, все медленнее моя тарелку. На руке встали дыбом волоски. От прохладного ветерка с реки ли?

— Может и не такая… — сразу согласилась Санрия. Она картинно вздохнула, погладила вышивку пухлыми пальцами. — Может и не такая, да. Может взяла ты, пока мы с дочерьми, да с пирогами наперегонки носились, взяла и пришла к нему, ноги раздвинула, а он… Что он? Мужик нормальный и рад взять… Вот теперь и не знает, как от тебя, перестарки, отвертеться. Порядочный слишком наш князь… Не то, что некоторые. Или и от него понести стараешься?

Нажим в ее словах становился все острее, будто клыки, сжимаясь, впивались в кожу. Медленно глотая горячую и вязкую слюну, я отложила на камни чистую тарелку, споласкивая в ледяной речной воде руки. Течение тут сильное, вода не прогревалась.

— А тут и метка уже его смылась… — Санрия продолжала. — Смылась бы и ты, Рисания, дальше горшки мыть, пока тебе все косы не…

Говорила она уверенно, как опытная, как сильная. Она и была сильной, эта Волчица из крепкой, зажиточной семьи. Может быть раньше я ее даже и послушала, могла послушать, могла своему счастью не поверить. Это же легко — не поверить, усомниться, отступить. Труднее, чем верить, не сомневаться и бороться. Может быть, раньше бы я так и сделала — до последнего нашего с Дреем разговора про смысл, про детей и будущее.

Раньше. А сейчас…

Пульс взлетел, начиная вырываться из рук. Захотелось пить. Глянув на спокойные белые облачка на голубом небе, я зачерпнула холодную воду, глотнула, промакивая язык. Вытерла тыльной стороной руки губы и, наконец, прямо посмотрела на Санрию.

— А не лезла бы ты ко мне с советами, соседка, пока я тебе тот горшок на голову не надела…

Санрия зло улыбнулась, показывая под губами острые выпуклые клыки. Резко подалась на меня и быстро, больно дернула за косу. Сильно.

Я не удержалась, упала коленом в воду.

Потом все произошло быстро. Схватила я ее поневу, рванула и мир, дернувшись, покатился кубарем.

Колясь об острые прибережные камни, мы хрипели, душили друг друга. То она сверху, то я. Она рвала мне волосы, я — ей. Мы ставили друг другу синяки, заламывали пальцы, царапали щеки. Одежду рвали.

Краем глаза, я успела глянуть в сторону и увидела зрителей. На драку чуть ли не вся Стая прибежала, в ряд встали смотреть. Мелькнула мысль, что нас разнимут, потому что сами мы расцепиться не могли, но нас не разнимали. Наоборот, Волчицы покрикивали, кто за кого. И ждали, следили, кто первый пощады попросит.

Пока я оглядывалась, Санрия улучила момент — успела хлестко врезать мне по челюсти, аж голова мотнулась. Ощущая на языке собственную горячую кровь, я озверела. В глазах из голубого и зеленого все стало красным, с металлическим привкусом.

Не помню, как очутилась сверху. Начала бить, не разбирая куда попадаю. Санрия завыла. Я схватила ее за уши, подняла и треснула головой об землю, об камни, выплескивая накопившийся страх, перевернувшийся в гнев. Откуда только сила взялась…

Никогда раньше не дралась так, ожесточенно, зло — за свое, за себя, за Дрея, нас, наше будущее, выгрызая, выцарапывая из чужих жадных рук жизнь свою, и счастье. Сражалась, как в последний раз в жизни. Не щадила ни себя, ни ее.

— Пощади… — кровавыми губами, наконец, прошептала Санрия. Плавая в густом красном мареве я и не услышала, продолжала, не могла остановиться. Только, когда в воздух взлетела, поняла, что меня оттаскивают. Всякого ждала, но никто ничего не сказал, поохали, помогли смыли кровь, да разошлись.

Вечером было и гордо, и стыдно. Больно тоже.

— Ты-то Санричихе кровь-то пустила? — огорченно поинтересовалась мама, наблюдая, как я осторожно открываю рот, чтобы хлебнуть ухи, и морщусь от острой боли в разбитой губе. Мама огорчалась, что не видела.

— Пустила, не беспокойся, — мрачно кивнула я, странным образом ощущая себя на двадцать лет младше после драки. Злость не прошла, кровь еще играла, и я даже была бы не прочь продолжить, если бы ко мне полезли еще раз. Неважно кто.

— Добро, — кивнула мама, вылавливая из своей тарелки кусок ароматного белого мяса. Рыбу поймал Рикон, обнаружив в себе талант к рыбалке. — Я тоже за твоего отца дралась.

— С кем? — я с трудом жевала. Удивилась я слабо: ноющая челюсть перетаскивала на себя все остальные чувства.

— С Дайнирой, с кем еще, — сообщила мама, не моргнув глазом. И помахала издалека дамисе Дайнире, своей лучшей подруге, нашей доброй соседке. Та махнула ей в ответ.

Мама с улыбкой поведала:

— Разукрасила я ее тогда от души. Сизая неделю ходила, платками, да волосами прикрывалась.

Я поперхнулась от удивления, и тут же застонала, прикрывая щиплющую губу.

— Как же вы общаетесь?..

— Да потом вместе на Анора, козла такого, ругались, так и помирились…

В тот день я много на себе взглядов поймала — не только злых, а еще и любопытных, понимающих, даже уважительных. Санрия с подругами зло поглядывала на меня издалека, но уже не подходила. На следующий день белый как лунь старейшина Ирин, отвел меня в сторону и не меньше часа читал нотации о том, как следует себя вести женщине, спутнице вожака. Говорил, что не следует молодежи дурной пример подавать.

А еще, очень просил не говорить о драке Дрею.

Не знаю, подала ли я дурной пример, но здороваться с того дня со мной начали чаще раза в три. И советоваться стали — пойти ли на медведя или подождать; отправить ли молодежь за ягодой или не стоит. Когда я обнаружила, что маму без меня перенесли с солнца в тень, то поняла, что нечаянно выбила себе положение повыше прежнего. Я предполагала, что не одна Санрия с претензиями будет, готовилась к нападению ее наперсниц, но они караулить меня не стали, предпочли обходить. Даже сдержанно здоровались — издалека. Может впечатлились моей реакцией, может старейшина приструнил, а может пугала мысль о возможной реакции Дрея. Так или иначе, на новый бой меня не вызвали. Выдохнула я, хотя оглядывалась долго.

К концу второй недели ссор стало меньше, все друг к другу притерлись, привыкли к новому быту, заняли и обозначили свои места — знали, кто за кем ходит, кто раньше встает, кто позже, приспособились к привычкам соседей, установили во всем очередность. Не потому, что мы такие дружные, а потому что ко всему приспосабливаешься, когда другого выхода нет. Порой нет-нет, да говорили вполголоса про другую землю, как бы уйти туда ради детей и покоя, не бороться за Каталгу, строить дома, жить как жили. Всякие разговоры звучали — говорить-то нам никто не запрещал, но ни один не встал и не пошел к той земле. Мы ждали.

По вечерам жгли костры и пели. Говорят, что Волки только воют, только не правы они. Воют с тоски, а еще — на призыв. Сидя у костров мы пели, и, это были самые лучшие минуты за время у излучины. Сначала затягивала песню самая голосистая из нас — мельничиха. Она начинала негромко, просто пела, глядя как пляшут в воздухе яркие язычки костра. Лицо ее при этом озарялось светом. Не таким, какой идет от огня снаружи, а светлее — тем, что изнутри. Тут же наступала тишина, несколько строчек к песне прислушивались, а затем к ней присоединялась вторая Волчица, песню подхватывала третья, четвертая, а потом и все по очереди вступали в один стройный торжественный хор, становясь, как и положено Стае, одним целым. И я пела, и мама, и Урсала, и Рикон. Песня сплеталась, росла, доходила до неба, катилась как огромный невидимый шар против течения бурной реки, и где-то, слыша ее, вздрагивали другие великородные. Знали, и, небось, нервничали, что Волки рядом. Ни один род не любит тесного соседства с другим. В смешанных городах как-то живут вместе и Волки, и Быки, и Змеи, но там общие правила. У нас действуют свои.

На тринадцатый день начали возвращаться первые охотники. Уставшие, вымазанные в иле и земле, обросшие, как дикие звери. Они тащили с собой добычу — странных серокожих голых мужчин, даже несколько женщин. Притихшие на вынужденном стойбище каталгинцы взорвались радостью, сбежались похлопать по плечу, спросить, что, как. Сыпали вопросами уже без боязни — вслух.

— Как, как прошло-то?

— Кто они? Эти нам охоту портили?

— А чего они голые-то?

— Серые какие… Может их помыть?

— Хорошенькие!

— Да ну, уродцы какие-то!

— Тут всех мыть надо… Завонялись ползать…

— Одежды бы им, прикрыться. Эй, дай покрывало! Дети же смотрят!

— Уши-то, уши! Кто им уши вытянул?

— А серенькие по-нашему говорят⁈ Эй! Ффи-ть! Понимаешь меня?

— Куда их теперь?

Вернувшиеся делились впечатлениями охотно — по их мнению охота была славной, несложной, даже забавной. Про Ирона и его лося много говорили, Ирон сам хохотал, уверял, что того лося найдет и сам на него кучу навалит, только поесть надо, подкопить отходов пару денечков… Пленники отчужденно молчали. Им завязали глаза, чтобы они Силой не воспользовались. Толком никто из нас не знал, какая именно им дарована Сила и как они ей управляются. Поэтому, на всякий случай, скрутили максимально: руки, ноги, глаза, рот… И под охрану посадили, от деревьев подальше. Последнее стало задачей непростой — лес вокруг стоял густой, рубить долго. Пришлось место на берегу устраивать. Как и все, я разглядывала ушастых. Кто-то выглядел испуганным, кто-то неприступным, но все молчали, ничего не просили. Мы знали, что они на нашу землю покусились, наш лес попортили, но голых и беспомощных невольно жалели. Кинули им покрывала, еды… Они ничего не взяли, к покрывалам тоже не притронулись. Так и сидели: голые, серые, непонятные. Не страшные совсем.

Молодые, которые в охоте не участвовали, а потому силы не расплескали, зловеще ходили вокруг пленников, поигрывая ножами. Рикон тоже ходил, скалил клыки. Очень он хотел кровь пустить и посмотреть, серая она или другого цвета. Но пленных трогать не давали, молодежь гоняли, ждали вожака.

Его все не было. Теперь я места не находила, никакая работа больше не помогала. Лежать не могла, сидеть не могла, только ходила кругами, как заведенная, не в силах остановиться. И мысленно об одном просила: «Вернись, вернись, вернись». Мне уже было все равно, вернется Дрей ко мне или не ко мне. Главное, чтобы вернулся.

Только на второй день после прихода последнего охотника, глубоко-глубоко в ухе пощекотало знакомое:

«Фф» .

Дрей!

В тот момент я кормила маму. Как была, замерла, выронила из ослабевших пальцев ложку. Уже ничего и никого не слушая, перепрыгнула через несколько ног, метнулась через несколько спин, бесчисленное число деревьев, добежала до Дрея первой и без слов кинулась ему на шею. Он пришел без пленника — грязный, вонючий, с густой порослью на лице. Я зарылась носом в мужское плечо, он крепко обнял меня одной рукой.

Вернулся!

Стояли долго, молча. Запоздалый страх больше никогда не обнять смешивался с подступающий к горлу радостью. Ничего я сказать не могла, комок в горле не позволял. Глотала его, пыталась сглотнуть, а он все стоял посредине шеи, не сглатывался. Дрей гладил меня по спине, голове и тоже молчал. Я стискивала его плечи, оторваться не могла. Хоть чем оттаскивай — не отпустила бы, просто не в состоянии была отпустить.

— От меня несет… Замараю же, — тихо произнес, наконец, Дрей, вороша носом мои волосы.

— Марай, — согласилась, притискиваясь еще сильнее.

Вокруг шелестели шаги. Народ смыкался, окружая вожака плотным кольцом. Было слышно вопросительное «ну?», «что?», на них шикали, и все, в итоге даже дышать перестали — ждали, что Дрей скажет. Я услышала, как мой мужчина глубоко вдохнул, набирая в грудь воздух для речи.

А я и дыхание не затаила. Все равно мне было сейчас, что он скажет. Единственное, о чем я мечтала, сбылось.

Вернулся!

— Нашел я их лорда. Договорился, — произнес Дрей.

Говорил он не патетично, а просто, даже утомленно. Тишина стояла гробовая, слова плыли по воздуху свободно, разносились далеко.

— Кого взяли, отпускайте, пусть идут. Кровью он поклялся, уйдут они. Наш лес.

«Наш лес».

Помедлив еще с секунду, будто не веря, Стая махом разорвала тишину на мелкие клочки. Ни одного тихого места в лесу не осталось. Кто-то засмеялся, кто-то засвистел, кто-то охнул, кто-то гикнул в небо со всей дури. С ужасом вспорхнули с деревьев птицы, заполошно унеслись прочь. Заревели перепуганные дети, которых сразу со смехом принялись утешать. Махнув рукой, Дрей в очередной раз поскреб грязную голову, недовольно поглядел на черные ногти и опустил руку вниз.

— Дайте уж пройти, помыться, что ли… — он устало улыбнулся.

Стая послушно расступилась.

Говорить о вылазке Дрей особо не хотел, больше отмалчивался, меня слушал. Чувствуя его настроение, я старательно болтала — о том, как мы тут жили. О мелочах разных: как Рикон рыбу хорошо ловит, как одеяло искали, как пели. О драке с Санрией рассказывать не стала, предпочла рассказать, как пела и надеялась, что та песня до него долетит. Говорила и совсем глупое — просто свои действия озвучивала, пока раздеваться помогала. О том, что сейчас чистым станет, что тогда спать будет крепко — почти как с ребенком. А Дрей все помалкивал, послушно поворачивался. Только глаза у него смотрели чуть иначе, взрослее, печально и задумчиво, что меня очень беспокоило. Но спрашивать самой было еще страшнее, потому я болтала без умолку, стирала… Дрей только тихо улыбался.

Там, у реки мы были долго. Заговорил он ночью, когда полностью соскреб с себя грязь, вымылся, побрился. Небо уже совсем почернело и его щеки усеяли ярко-белые веснушки. Я всегда представляла, что звезды — это веснушки, только особенные, небесные.

— Я понял, что с Каталом случилось, — Дрей негромко ронял слова, сидя на высоком гладком топляке, прогревшимся за день. Периодически мужчина подбрасывал вверх ступню и от того вперед летели шумные брызги, дождем осыпаясь в воду.

— … нас учили, что он с дерева упал и помер, — он продолжал. — Помню, странно было слышать, что высший Волк сдох после падения. Я всегда думал — чушь это, выдумки. Теперь думаю, может он и не сам упал, может подтолкнули его ушастые с тринейры. Но я не об этом, — Дрей поднял ладонь, предупреждая мое восклицание, — то дело прошлое. Катал ведь мог выжить, если бы захотел, не так легко высшего убить — нам Сила помогает. А ведь он не захотел, Риса. И я понимаю, почему.

Дрей помолчал, медленно потирая ладонью под грудью.

— Там спокойно… Даже больше, чем спокойно. Там — ничего. Огромное, необозримое ничто. В нем ничего нет. Боли нет, страданий, проблем… Страха тоже. Ничего… А тут…

Он долго посмотрел вдаль. За шумливой рекой темнел лес, откуда низко и ритмично ухала сова. Ей вторила выпь со своим странным голосом — как ветер в трубе. Со все нарастающим беспокойством, я в одной промокшей сорочке жалась к голому мужскому боку, тоскливо осознавая, что Дрей о чем-то сложном думает. А может даже и о том, чего мне во век не понять. Рано он меня в «понимающие» записал.

— Больно? Плохо? — испуганно спросила, во все глаза глядя на мужчину. Мне все казалось, что он сейчас что-то страшное скажет. Вот сейчас… Скажет — и уйдет в ночь.

Дрей оторвал взгляд от темной линии, разделяющей лес с небом, повернулся и вдруг крепко и жадно прихватил меня за щеки. Тут же прижался к губам, целуя совсем не задумчиво, а крепко, жадно. От неожиданности я не успела глотнуть воздуха и долго целоваться не смогла: задохнулась. Тихо засмеявшись, Дрей отстранился, дав мне возможность мне отдышаться.

— А тут есть смысл. И жизнь.