Глава 8 · Калитка

Утром как всегда была мама, кухня, огород, стирка, опять мама, выползший из комнаты Рикон. Все ежедневные дела тянулись мимо меня, ползли как в тумане, и я фиксировала их только краем сознания и глаза, сосредоточившись на одном: Дрей придет чинить калитку. Одновременно я пыталась уговорить себя перестать на этом сосредотачиваться, потому что объективно в происходящем не было ничего такого уж обнадеживающего или необычного…

«Что такого? Мужик будет приколачивать калитку. Все. Сосна ходячая, помнишь? Риса⁈»

Маму я обихаживала одной рукой. Увидев мою наплечную повязку, она неожиданно испугалась, забеспокоилась и расшевелилась — хоть какая-то польза от травмы. Выползшему из комнаты Рикону я дала воды и сказала ровно то, что велел Дрей. Сын порозовел, посерел, покраснел, позеленел и… ненадого скрылся в комнате, но уже через несколько минут поспешно вышел из дома. Понимая, куда и к кому он направился, я убежала к себе.

Летнее небо безмятежно светлело нежно-голубыми облачками, а у меня в груди грохотало и содрогалось.

В последний раз я так прихорашивалась уже и не помню, когда. Наверное, еще до Рикона. Тщательное обтирание с ополаскиванием кожи ароматным отваром, укладка волос то так, то эдак. Перед зеркалом стояла бесконечно, пока пыталась заплестись — рука плохо поднималась, поэтому пришлось просто собрать волосы слева. Порывшись в сундуке, вытащила давно забытые ленты и засомневалась. Незамужние девушки часто вплетали их в волосы, но я… Красная лента на мне смотрелась уж очень нарочито.

«Тут же поймет, что я готовилась», — расстроенно оглядев себя в зеркало, я ленту отвергла. Нужно было выглядеть лучше обычного, но незаметно! Хорошо, но не слишком! Нарядно, но не так, будто сегодня праздник и я на него собралась! Ко мне придет мужчина чинить калитку, только и всего! И единственное, что нужно — выглядеть лучше обычного.

Я с внушением посмотрела в зеркало, пытаясь внушить себе тот самый правильный вид в нужных пропорциях.

Сначала я вплела ленту по всей длине волос, потом расплела. Без ленты было не то, а с лентой — слишком. Белая лента смотрелась глупо, красная — вызывающе, синяя выглядела непонятно как. Зачем только купила? Большой бант буквально кричал о том, что я наряжалась, поэтому я от него отказалась. Порядком промучившись, в итоге завязала самую маленькую красную ленточку на основание косы — без банта. Так, будто у меня просто не нашлось под рукой обычной серой веревки.

«Он просто придет чинить калитку!!!»

С выбором одежды тоже пришлось потерзаться. Во-первых, из-за руки. Во-вторых, из-за сомнений. Нельзя было выглядеть и слишком серо, и слишком ярко. Плохо смотреться строго. Развязно — тоже никуда не годится. Я двигала вырез на платье по меньшей мере полчаса. Немного приоткрыть или побольше? Закрывать нельзя, я же не совсем дура. Решила немного приоткрыть. Но на сколько? Так, чтобы была видна только ложбинка или… ниже? Ниже, оно как-то надежнее… Но там в дело вступала развязность.

Остановилась на ложбинке, ослабив шнурок на рубашке достаточно, чтобы он немного приоткрывал.

Вооруженная грудью и ленточкой притаилась в засаде у дома. Стояла в тени яблони, в руках держала котелок с пшеном и пеструху, которую коварно отловила во время завтрака. Чтобы не слоняться вокруг Дрея без дела, я планировала делать вид, что очень занята птицей. Пеструха подозрительно квохтала и сучила длинными желтыми ногами, пачкая землей свежий передник, который я надевала всего два раза.

— Тихо, идут, — прошипела я, углядев две мужские фигуры, двигающиеся к моему дому. Точнее полноценная мужская фигура была одна, вторая — гораздо поменьше — принадлежала Рикону. — Делай вид, что нормальная, поняла?

— Ко-ко-коооо? — издевательски переспросила курица.

— Что слышала!

Стоя за домом, я держала ее здоровой рукой, издалека услышав разговор.

— … а это еще что? Сам не видишь? — низкий голос принадлежал Дрею.

— Все там нормально! — высоко бурчал Рикон.

— Нормально? Ограда вот-вот землю взасос поцелует.

— Нормально!

— О, тоже к землице хочешь приложиться, малыш? Не проблема, устрою, — Дрей говорил многообещающе. — Послюнявишь землицу, может одумаешься.

«Угрожает сыну?» Тут я чуть сильнее сжала пеструху, от чего она истошно вскрикнула.

— Извини… — прошептала ей, вслушиваясь дальше.

— … нет! Не надо! — Рикон благоразумно отказался.

— А то может надо?

— Не надо!

— Решил поработать — похвально. За своей территорией почему не следишь?

— За какой?

— Чья земля?

— Мамина.

— Мама чья?

— Моя.

— Кто за нее отвечает?

— Она сама.

— А за тебя кто отвечает?

— Сам я!

— То есть все-таки считаешь себя взрослым? Или еще сосунок? А то я чего-то не понял. Если взрослый, найди уже в себе мужика! Принимай на себя территорию. Мать зови и возвращайся!

Поняв, что «мать», это я — попятилась, поспешно скрываясь в зарослях огурцов. Точнее, огурцы были… где-то там. Могучие зеленые стебли уверенно заслоняли чахлые ростки, посаженные месяц назад. Тогда мама вдруг заявила, что у нее волшебные руки и все, что она ими не посадит, взойдет с оглушительным успехом. Она заставила меня притащить ее на огород, где сажала огурцы, которые точно затмят огуречные рекорды ее заклятой подруги, по совместительству соседки, дамисы Дайниры. Мне запретили прикасаться к огурцам для чистоты эксперимента, и вот уже несколько недель я наблюдала, как волшебные огурцы бледнеют рядом с волшебными сорняками: мама обладала чудесным свойством не замечать то, что замечать не хотела. А может у нее и вправду волшебные руки, точнее рука — только по сорнякам. Никогда не видела таких махин. Это же, считай, кукуруза!

— Мам, — Рикон обнаружил меня в кустах быстро. — Иди там… Тебя зовут. Чего ты тут с курицей-то?

Он глаза прятал. Я свои тоже прятала, но не от того.

— Кормлю… — деревянно вымолвила, следуя за сыном.

Мягкий ветерок тепло водил по коже, подтягивая за собой аромат пыльцы и лимонника. Едва я увидела пепельную макушку с собранными в небрежный пучок волосами, меня бросило в жар. Дрей возвышался над поверженной калиткой, сурово сложив руки на груди. Одет он был в простую серую рубаху, да штаны. Покрытое шрамами лицо выглядело строгим, а вот глаза… Нет, в глазах светилась не строгость. Мозги и чувства сцепились, смешались в тугой клубок, блокируя друг друга, и я не успела определить, какое у него настроение.

— Доброго дня… Дрей, — произнесла, держа курицу за пазухой. Кажется, у меня получилось поздороваться непринужденно.

— Доброго дня, Рисания, — кивнул Дрей, с интересом глянув сначала на мое лицо, потом в район груди, потом на курицу под рукой. Едва я успела порадоваться, что удачно ослабила шнурок на вороте рубашки, как пеструха истошно завопила и со всей дури тюкнула меня в палец. Вскрикнув, я разжала кисть. Пестрая тень стремительно порхнула к мужчине.

— Осторожно! — крикнула я.

Не то, чтобы я боялась за Дрея. В основном я имела в виду: «Не прибей курицу!»

Пеструха напала на взрослого мужчину с яростью, которую я от нее не ожидала. От неожиданности Дрей крякнул, даже отшатнулся, но затем аккуратно двинул рукой, отбрасывая птицу от себя. Это не подействовало. Отлетев, курица снова накинулась на Дрея, беспорядочно молоча его ногу крыльями и пытаясь заклевать колено.

В воздух взметнулась пыль, перья и кусочки травы.

— Э! Тихо! Тихо! Какая… темпераментная цыпа! — Дрей тряс ногой, стараясь не наступить на атакующую пеструху. — Я твою маму съел?

— Фу! Назад! — я всплеснула рукой, бросаясь на помощь.

Рикон захохотал баском.

— Маму съел!

— Злая птица! Не кормишь ее что ли?

Я прыгала около Дрея, пытаясь поймать птицу. Стыд-то какой!

— Бешеная! — удивленно произнес Дрей, ухитрившись подхватить курицу за лапы. Он держал ее на вытянутой руке подальше от себя. Вися вниз головой, пеструха яростно раскрывала клюв, пучила глаза, орала и широко хлопала крыльями.

— Рикон, она никакой твоей травы не поджрала? — уточнил Дрей, с удивлением разглядывая птицу.

— Нет! — обиделся Рикон. — Я ее хорошо прип…

Он осекся.

— Прости! — я зажала крылья истошно орущей курицы, которая не сдавалась, мотая длинной шеей и все пыталась извернуться. — Не знаю, что с ней… Особенная родилась! Не несется, петухов не подпускает, ну и я ей предложила двор охранять. Кажется, она серьезно восприняла…

Дрей слушал, удивленно и весело щурясь, пока пеструха билась между моим локтем и туловищем. Где-то через три предложения с подробными объяснениями я поняла, что прямо сейчас сознаюсь в беседах с курицами.

— В общем, в общем… Рикон! Унеси ее и запри! — оперативно свернув объяснение, я поспешно повернулась на сына, сдавая ему психующую пеструху.

— Сама не… Угу… — Рикон по-привычке попытался огрызнуться, но снова осекся. Под взглядом Дрея сын принял птицу, и, бурча под нос, неохотно, вразвалочку направился к сараю.

— Говоришь, двор предложила курице охранять? — услышала сзади и снова обернулась. Смеющиеся лучики собирались вокруг светлых глаз. — Так ее вооружить надо, надежнее будет, а то клюв туповат. Я бы ножичек к шпоре притянул.

Дрей все шире улыбался.

— Она хорошая… — смутилась я, тоже начиная улыбаться.

— Я даже испугался! — серьезно сообщил Дрей, поднимая сбитую калитку. — Как рука?

— Лучше…

— Куриц поспокойнее выбирай, пока не заживет.

Он не спешил. Осмотрел ограду, калитку, затем припряг к работе Рикона, велев ему копать. Сам начал выворачивать гвозди из свернутых петель. Постояв рядом, я нехотя пошла в дом, потому что при сыне было толком не поговорить, да и Дрей по большей части общался с ним — учил. Почувствовав, что мешаю приправлять науку правильными словами, я нехотя отошла, принявшись бестолково мотаться около крыльца с веником. Из рук все валилось, я превратилась в уши, слушая каждое слово, каждое движение. Солнце поднималось все выше, начиная немилосердно палить. Мужчина сосредоточенно утрамбовывал в землю шаткий опорный столб ограды, периодически отмахиваясь от мошек. Услышав, как Дрей отсылает Рикона выпрямлять гвозди, подхватила кувшин с водой и вернулась обратно.

— Жарко… Воды? — протянула кувшин.

Не противясь, Дрей с удовольствием напился, пуская тонкие ручейки воды из широкого горла себе на рубаху. Вода падала каплями, сразу темнея на серой ткани. Ничего необычного, но каждое его движение мне почему-то нравилось. Как пьет, запрокидывая голову, как ходит кадык на мощной шее, как неосторожно льет на себя воду, ни о чем не беспокоясь. В этом взрослом мужчине я все еще видела порывистого мальчишку, который не особенно беспокоится о таких скучных мелочах, как рубаха.

— Спасибо, — Дрей отдал кувшин.

Пока Рикон не вернулся, я встала рядом, обнимая кувшин, а точнее — держась за него.

— Ты другой стал, — смущенно сказала, глядя как мужской ботинок утрамбовывает землю.

— Ты тоже, — отозвался Дрей, продолжая работать.

— … но я тебя не так уж и помню, — поспешно заметила.

— … я тебя тоже, — без смущения сообщил Дрей.

Я улыбнулась, понимая, что действительно вряд ли за всю жизнь напрямую перебросилась с ним хоть парой фраз. Сейчас говорить хотелось.

— Не помнить и проще… — произнесла. — Не надо напрягаться, вспоминать.

Мужчина приложил калитку к опоре, не оглядываясь на меня.

— Не нравится вспоминать прошлое? — спросил, что-то прикидывая.

— Да… — призналась, украдкой поглядывая на него. — В прошлом все то же, ничего не изменилось.

Теперь Дрей несогласно мотнул головой.

— Не. Память меняется.

— Не меняется, — тоже не согласилась.

— Меняется, — возразил. — Я шел, думал, тут стоит большой, красивый дом, а пришел — крохотный, будто детский. Обнять и плакать. В голове одно, в реальности — другое.

— Ты просто вырос в два раза, — усомнилась. — Физически. Ясно, что маленькому все большим кажется.

— Ну и что? Некоторые моменты в памяти я и взрослым приукрасил.

— Откуда тебе знать, что ты приукрасил, а что нет?

— Знаю. Все в голове приукрашивают, — Дрей покрутил пальцем у виска. — Или наоборот бледнеет все… Что было по-настоящему, никто толком и не помнит. Я как-то увидел такую за… М-м-м, э нет, погоди, другой пример…

Он несколько секунд думал.

— Вот однажды дрался с одним парнем, здоровым очень, — живо заговорил он и на секунду отвлекся, показывая кого-то высокого. — Ну, мы с ним как полагается сцепились, потом расцепились… После сдружились! Так я был уверен, что я тогда его на лопатки завалил. И сейчас уверен! Кровью поклясться могу!

— И? — я слушала с улыбкой.

«Драки, лопатки, клятвы… Большой мальчишка!»

— … а он в том же самом уверен, только со своей стороны, представь? — Дрей говорил с таким жаром, что я не переставала улыбаться. — Считает, что он меня завалил, а не я его. И тоже готов поклясться. Мы потом из-за памяти еще раз сцепились. Так и не выяснили, кто кого тогда… Оба разные вещи помним и оба не сомневаемся. Это что?

Пожала плечами. Объяснение у меня было и вполне житейское.

— А вы не пили ничего лишнего…? — осторожно спросила.

— Вот именно, что нет! — заявил Дрей. — И как после этого верить памяти? Я думаю, что мы заново ее собираем, когда вспоминаем, как дом из кучи бревен. Забыл — память опять рассыпалась. Собрал, пересобрал — нет балкона, а у тебя лишнее бревно!

Я рассмеялась.

— Нет, я уверена, что все помню точно.

— Все уверены, Риса. А в реальности?

— Да, какая разница…?

— А ты воспоминания создаешь из того, какая сама сейчас. Не думала? Еще и по новому оцениваешь.

— Что-то не меняется, — все равно не согласилась.

— Как знать… — он тоже не согласился.

Мы помолчали, точнее я — молча потопталась на месте, Дрей продолжал возиться с оградой. Мошки нудно жужжали около уха. Я повертелась, отмахнулась — правая рука не поднималась, даже в этой мелочи приходилось терпеть неудобство. По улице молча и очень медленно прошла соседка, заворачивая на нас голову так, будто пыталась вывернуть шею. Мысленно выругавшись, я кивнула ей. Затем, косясь в нашу сторону, прошел один из дружков Шира, что означало, что и он сам скоро явится. В груди неприятно кольнуло, я занервничала. Дрей сосредоточенно и спокойно работал.

«А вдруг они с Широм договорились?» — вдруг мелькнула в голове обнадеживающая мысль. Теперь она казалась мне не крамольной, а спасительной. Пользуясь властью главного смотрителя, Шир не подпускал ко мне никого. А что, если друга пропустит?

Машинально кусая губы, я смотрела на Дрея, думая, спрашивать его про Шира или нет. Как спросить — не знала.

— Прижми, — коротко сказал Дрей, указывая на калитку. — Просто встань на нее.

Послушно встала на калитку, ощущая как она вибрирует и подрагивает под ударами. Второго молотка у меня не было и Дрей подколачивал разболтавшиеся доски обухом собственного топора.

— Хотела тебе сказать… — начала говорить совсем о другом. — Про твои слова. Я думала о них.

Дрей на мгновение вопросительно поднял глаза.

— Помнишь? — осторожно спросила. — Ты ночью сказал, что не знаешь, что делаешь, зачем…

Договорить не успела, Дрей быстро оборвал.

— А, это… Пустяк, забудь, — грубовато обронил. — Ночной треп. Так, сорвалось с языка. Настроение было неважным… В порядке все.

— Ты хороший вырос… — все равно сказала я, огорчаясь, но не подавая виду. Потому что я вчерашней ночью — не трепалась, от сердца говорила.

В ответ на мои слова Дрей почему-то поморщился.

— Да уж, хороший… Даже слишком! — иронично заметил, особенно сильно долбанув по гвоздю, и мотнул мне головой — отходи.

Отшагнула на землю, не особенно понимая горького привкуса, скрытого в его словах.

— В самый раз хороший, — уточнила, снова огорчаясь, потому что Дрей реагировал не так, как я думала. — Помогаешь без просьб, просто потому что можешь… Вот бабушке крышу стелишь, Рикона принес, мне руку вправил, калитку чинишь… Берешь — и делаешь, даже не ждешь ничего. Такие как ты — редкость, Дрей. Большинство просто мимо проходят, если не их дело. Может ты не знаешь, куда идешь или зачем… Но спасибо тебе, что пришел… сюда.

За Дреем в тот момент я следила и заметила, как он помедлил с новым движением, задержал руку. На мои слова не сказал ничего, просто кивнул.

Я замолчала, не зная, что говорить. Дрей продолжал молчать, и я отступила.

Наверное, ночью близость просто привиделась, показалась. Чего только не бывает… То, что происходит ночью, остается в ночи, Волчице ли не знать? У дня другая суть — то, что происходит днем, переходит в следующий день, а дальше — уж как получится. Я уже почти шагнула за невидимую границу, оставшуюся на месте отсутствующей калитки, когда Дрей меня окликнул.

— Риса.

Голос звучал странно близко, буквально над ухом. Оглянулась. Мужчина возвышался надо мной уже рядом, совсем близко.

— Далеко не уходи, — мягко произнес.

Ласковые слова пробили границу, миновали Рисанию-хозяйку-калитки, проплыли мимо Рисании-матери-Рикона и опустились у ног той Рисании, что родилась раньше тех двух вариантов.

«Не уходить?»

Кожа у Дрея была загорелой, золотисто-теплой, а глаза сочились серым зимним холодом. У застывшего ручья такой цвет: прозрачный серый вперемешку с белыми пузырьками воды. Волосы — пепельные, опять холодные, но от кожи пышет горячо,как от печки. Правая половина лица в шрамах, злых, искажающих, боевых. Левая половина — чистая, как у юноши. Контраст, контраст, опять контраст.

И очередным контрастом за спиной зазвучал ненавистный знакомый голос.

— С-е-ерый…