Глава 9 · Непонимание

Засунув руки в карманы штанов, Шир быстро приближался к нам с дороги. Он был не один: слева шел его толстый дружок Агрином, а справа любимый питомец — лобастый, агрессивный черный волк. Шир специально выбрал этого щенка — я слышала, как он хвастался. Говорил, что черный единственный из помета, кто мгновенно прокусил ему палец. Злость Ширу всегда нравилась. По нраву пришлось и что на черной шерсти не видна кровь.

Несмотря на жару Шир был в своей традиционной куртке, которую носил при любой погоде.

— Предупреждений и дружеских просьб, не понима-аем, да? А, брат? — мужчина говорил на ходу, с угрозой.

Сглотнув, я вынужденно заговорила. Обычно я игнорировала Шира, но сейчас было не то время.

— Он просто чини…

— Я непонятливым родился, — небрежно произнес Дрей, прерывая меня. Он развернулся на Шира, так что я видела как серая рубаха напряжённо натянулась на спине. — Может пояснишь, брат? А то я не чую проблемы.

«Брат» они оба произносили с открытой неприязнью, саркастично.

— Нос на место поставлю, если требуется. Я тебе говорил, Серый… Ты знаешь, что я говорил, — ярко сверкая глазами, которые в минуты злости буквально белели, Шир почти шипел. — Пока я добрый, иди отсюда! Вали из Каталги, пока цел. Так понятно?

Зверь Шира зарычал, подкрепляя слова хозяина. Подпевала Агрин, набычившись, стал еще шире.

— Свалю обязательно. Когда захочу. Понял? — в голосе Дрея тоже проявились агрессивные нотки.

Я стояла ни жива, ни мертва, вцепившись в деревянную опору побелевшими пальцами, и поглядывала на блестящее лезвие топора. Он так и остался лежать на траве около калитки. Дрей стоял с пустыми руками, безоружный. Шир — официальное лицо, не должен напасть, не имеет права, но если… Если нападет Дрей?

— Я тебя предупреждал…

— Плевал я на твои предупреждения. Или ты тоже непонятливый? А то и глухой? В ухо ножичек попал?

— Сам напросился. Агат… — Шир похлопал волка по боку и, со злой улыбкой кивнул на Дрея. — Извини, брат, он кусается. Иногда не успеваю придержать.

«Взять», — увидела я сказанное одними губами.

Ахнув, я вцепилась в руку Дрея, потянула к себе.

— Скорее в дом!

— Отойди! — низко проклокотал мужчина, стряхивая меня с руки, и шагнул вперёд. Черный волк мотнул мохнатой головой, оскалил белые зубы и прыгнул на Дрея.

Шир захохотал. Я взвизгнула. Агрин радостно и звонко хлопнул пухлыми ладонями. Черный волк нырнул Дрею под ноги и повалился на спину. Мне сначала показалось, что он поскользнулся, но через мгновение поняла — зверь сам упал на траву. Перевернувшись, он игриво вертел длинным телом и доверчиво подставлял Дрею живот так, будто внезапно обрел в нем давно потерянного отца.

Лица Агрина и Шира вытянулись. Мое, кажется, тоже. Даже сам Шир не всегда с Агатом справлялся.

Дрей опустился на колено и с силой похлопал ладонью по черной шерсти, выбивая собранную брюхом пыль.

— Хор-р-оший мальчик, — голос мужчины порыкивал.

— Да какого⁈. Агат! Вот мразь же… Агат! Потрох сучии. Агат!!! — Шир звал волка, но тот не реагировал, продолжая валяться в траве.

— Ф-о-оокус… — восхищённо протянул сзади Рикон.

— Назад! — рявкнула я, предупреждая попытку сына подойти.

Стоя на колене, Дрей трепал живот самого лютого местного волка, тот поскуливал, и никто ничего не понимал. Только толстый волчий хвост активно мёл землю, скашивая кончики травинок.

— Добр-рый, черняха… — протянул Дрей и поднял голову. — Еще кусачие есть?

Толстый Агрин на вид стал тоньше и меньше, а его круглое лицо с открытым влажным ртом приобрело детское удивлённо-испуганное выражение. Шир побагровел, потрясая в воздухе кулаком.

— Кобель паршивый! Я тебя достану… Агат!!!

Еще раз похлопав волка по брюху, Дрей поднялся, гостеприимно развел руки в стороны.

— Какие проблемы брат? Достань. Далеко тянуться-то не надо, вот он я… Сейчас, а?

Пружиня шаг, он азартно двинулся навстречу Ширу, но тот к нему не пошел. Отрицательно покачав головой, отступил.

— Не сейчас. Сегодня, — произнес Шир, поднимая палец и указывая на Дрея. — Жди, Серый. Сегодня.

— Жду, Шир. Очень жду.

— Дождешься! Дождешься, гнида!

Сообразив, что гладить больше не будут, Агат развернулся на лапы, посмотрел вслед хозяину, зевнул и, сгорбившись, уныло потрусил следом, высунув алый язык.

Проследив, как вся компания удаляется, Дрей развернулся на меня. Загорелое лицо еще кривилось — агрессивно, по-бандитски. Мне вдруг захотелось сбежать.

— Потеряйся ненадолго, взрослым поговорить надо, — резко бросил мужчина Рикону. Пояснять и повторять не потребовалось — сына вмиг сдуло с места.

Дрей широко оперся руками в столбы ограды передо мной, буравя взглядом лицо.

— Что у тебя с Широм? — прямо спросил.

Похожие вопросы за пятнадцать лет мне задавали так часто, что у меня давно ничего не кололо, когда слышала. Но, когда спросил Дрей, закололо… почему-то.

— Ничего, — выдохнула, отчаянно глядя в серые глаза.

— Ничего сейчас. Что у тебя с ним было?

— Ничего! — повторила.

Дрей долго выдохнул и молча наклонил голову, пристально разглядывая меня колкими полупрозрачными глазами. На пепле серого вразнобой шли резкие темные полосы. Так выглядит треснувший лед. Сейчас его осколки впивались мне в кожу. Остро… Я ощущала от мужчины отчётливую волну так и не выплеснувшегося гнева — сильного, с трудом удерживаемого. Он прорывался через губы, показывался на остриях белых клыков, сочился сквозь расщелины побелевших шрамов и лез наружу с кончиков пальцев, с силой стиснувших старые столбы.

Моего ответа Дрею было недостаточно.

— Почему Шир кружит вокруг тебя?

— Сам его спроси.

— Я тебя спрашиваю.

— Не знаю.

Дрей цокнул языком и беззвучно выругался в сторону. Я видела, что он чувствует. Недоверие, вот что. Я опустила ресницы, со странным безразличием разглядывая мужские ботинки, перепачканные землей. Там внутри себя я уже заперлась на все двери и замки. На меня сейчас можно было орать, лупить по щекам, пинать ногами… Что угодно — все равно наружу изнутри не вытащить.

— Я могу отвалить и это будет не мое дело. А если нет — моё. Шир бы не заявлял на тебя права без причины, — услышала суровое над собой. Дрей стоял близко, но голос для меня раздавался будто из-за двери. — Какая. У него. Причина?

Вопрос был прям как сам Дрей. Ответа у меня не было. По сравнению с ним я похожа на повилику, захватившую грядки. Повилика вьется, она бесконечная, путанная… Выдернуть бы ее всю, только для этого надо весь огород на локоть в глубину перекопать, и то…

— Он отец Рикона?

«Прямой, какой же он прямой…»

— Нет, — четко проговорила, ощущая как внутри начинает звенеть и подрагивать.

— Кто его отец?

— Его нет… — единственное, что я смогла ответить.

— Я не спрашиваю, где он. Я спрашиваю, кто. Не осуждаю, не собираюсь осуждать. Просто ответь.

Рот захлопнулся, стянувшись в полоску, язык онемел, слова забыли дорогу к горлу — и я ничего не сказала, ощущая только как отдаляется мое счастье. Дальше-дальше и за горизонт. А к нему иди сколько хочешь — не дойдешь.

— Там калитка по тебе соскучилась… — попыталась пошутить я, но вышло не смешно. Ответ повис в воздухе, задавленный вопросами.

— Больше всего в отношениях я ценю честность, — с нажимом прозвучал надо мной голос. В глаза Дрею я смотреть не могла, боялась, поэтому слушала, глядя на ботинки. — Без тайн должно быть, иначе не смогу. Туман весь этот… я в нем таскаться и путаться не хочу, натаскался и напутался. Все должно быть понятно, иначе хрень полная получается. Понимаешь?

Кивнула, продолжая смотреть вниз. То, что я боялась, накатывало с каждым словом.

Понимала ли я его? Понимала.

— Не умею иначе и не буду, — звучал снаружи мужской голос. — Все или ничего… А вихляния — не моё. Проще сразу выяснить, чем потом… Так ты ответишь?

Отрицательно покачала головой.

— Риса…

— Я уже ответила… — единственное, что смогла сказать.

Летний ветер молча трепыхал травинки, подслушивая нас. Трава колыхалась в разные стороны, будто ветер двигал ее рассеянно, куда попало.

— Как знаешь, — обронил Дрей. Теперь я смотрела на траву, мужские ботинки исчезли из поля зрения, отступили, оставив примятую траву и холодок. Говорить было больше не о чем. Прижимая к себе кувшин, я развернулась, удаляясь в дом. Рикон сидел на крыльце, грыз ногти.

— Иди, помогай! — велела, следуя мимо него в дом, и одернула. — Ногти не грызи, ты же не мышь! Или голодный?

— Нет! — естественно бросил сын, и спешно кинулся к калитке. Да, Дрей теперь для него авторитет.

А я все — уже мертвая, ноги похолодели, руки тоже. Меня нет. Тело шевелится и все думают, что я живая, но меня нет.

Ноги шагали как не мои, забывали, как идти, и мне приходилось внутренне напоминать им, что сначала левая, потом правая, а не два раза левая…

«Рука — дверь. Наклон — ботинки. Еще немного. Сейчас будет комната. Раз, два… Три шага, руку вверх, сжать пальцы. Разжать пальцы».

— Риса! — из комнаты раздался голос мамы.

— Что такое?

— Кто пришел? Мне сходить надо!

— Бегу! — откликнулась. Я уже сильная, умею делать голос обычным, безмятежным, даже если голос на самом деле не может, не держится, дрожит, сворачивается в комок. Он не может, а я могу изобразить все, что потребуется.

Я держусь даже когда ощущаю, что холодок крадется по фалангам пальцев, и в самую летнюю жару кончики пальцев синеют. Холод вверх идет, перекидывается с ладони на запястье, потом снова вверх. По границе можно руку отрезать, вряд ли почувствую.

В комнате я поставила кувшин на стол, молча стянула с волос ленточку, быстро меняя ее на старую добрую веревку, посмотрела на себя в зеркало. Глаза в глаза, без улыбки. Вмиг старше лет на сто только по одному взгляду. Что он видел в моем лице, когда смотрел сейчас, а я отвечала? Страх, обманщицу, шлюху, дуру?

Я знала, что так будет? Знала.

Крепко подтянула шнурок на рубашке. К глазам упорно подступала соль. Она щипала глазные яблоки изнутри, но плакать было нельзя, не время. Пока светит солнце, я принадлежу дню. Может потом, ночью, когда все улягутся, уснут — тогда можно. Но не сейчас. Сейчас — мама, день, Дрей закончит калитку, уйдет, надо будет стирку устроить, обед приготовить, хорек еще… Вдох, выдох, вдох, выдох. Все хорошо, сейчас пройдет.

Я оперлась руками о кровать, как мантру повторяя:

«Ничего не было. Ничего не было. Ничего не было».

И не будет.