Глава 10 · Когда Рикон был маленьким

Когда Рикон был маленьким, он часто спрашивал, кто его папа, любил этот вопрос и задавал его бесконечно. Я так же бесконечно отвечала. Сначала говорила, что его отец — добрый могучий лес. Я помню, как он завороженно слушал рассказ о том, как я однажды устала и заснула под деревом.

— … пока я спала, лес наклонился надо мной. Видно, я ему понравилась, потому что он посадил во мне семечко.

Этот момент Рикону особенно нравился, потому что в нем появлялся он.

— В семечке сидел я? — в сотый раз уточнял сын, настойчиво ожидая положительного ответа. Глазенки у него были большие как блюдца, блестящие, на влажных губах блестела слюна.

— Да. Твоя душа, — я вытерла ему рот, на что Рикон не обратил никакого внимания.

Про душу он не особенно понимал. Что у него слюни текут, тоже как-то не фиксировал.

— Вот такой я был? — он показывал маленькими пальцами размер мухи.

— Даже еще меньше! — покорно подыгрывала.

Рикон долго смотрел на пальцы, пытаясь сообразить, как можно быть таким маленьким и быстро терял мысль про отца. Он еще долго говорил про муравьев, которые могут заползти куда угодно, даже дверь открывать не надо. Рикон мечтал быть таким же маленьким, чтобы заползать во все щели и проходить сквозь неприступные препятствия. Думаю, такие фантазии шли из-за проблем с дверями: то ручка высоко — не достать, то сил не хватает. Двери в мире Рикона были злыми волшебниками — прижимали пальцы, стучали по лбу и всячески препятствовали захватывающей жизни.

Та сказка сошла на некоторое время… Не очень долго продержалась. Лет с трех-четырех сын стал общаться с другими волчатами, однажды пришел домой насупленный, подошел ко мне и спросил в лоб:

— Кто мой отец? Надо мной смеется Атар! Он говорит, что лес не может быть отцом! У всех живые отцы, настоящие Волки. Кто мой отец⁈

Он не выговаривал «р» тогда, и его суровая речь казалась бы очень милой, если бы меня не пробрала дрожь. Я старалась не вспоминать об этом, но на миг очутилась в той ночи, барахтаясь под тяжестью мужского тела. Трава была гадливо мокрой, как и все…

Колыхнув на секунду, воспоминания улетели. Меня всегда поражало, как они ухитряются прилететь ни с чего, остаться на миг, а потом оставить тебя на несколько дней расхлебывать их секундное появление. Как?

Но погружаться в пучину не было времени: передо мной стоял Рикон. Круглые грязные щеки насупились, перемазанные руки были сжаты. Мой зубастик требовал ответа. Решив, что пострадаю после заката, если не забуду, я взяла полотенце, намочила его в воде и присела перед сыном.

— Это тайна… Ты был маленьким, мне нельзя было говорить, но теперь, когда ты подрос, можно… — я усердно вытирала измазанные детские щеки полотенцем, возвращая их из мрачно-коричневого в нежный персиковый. — Твой отец — Катал.

— Катал?

Имя высшего Волка, основавшего Каталгу, было Рикону известно, но услышать его из моих уст здесь и сейчас он не ожидал. Насупленные щеки вытянулись, рот изумленно приоткрылся. Пользуясь моментом, я быстро вытерла перемазанные синим губы. Опять ел грязную голубику, надо на ночь готовить горшок… Что ж такое!

— Но Катал… Он же умер? — сын выглядел растерянным. Я читала в его глазах сложные попытки сложить меня, себя и Катала.

— Как может умереть высший Волк? — в свою очередь удивилась я. — Он упал с дерева, но не умер, просто уснул. Его присыпало листвой и никто не увидел, что его кости срослись, а раны — затянулись.

— Почему же он не вернулся?

— Не захотел просыпаться. Он до сих пор спит самым крепким сном, даже орущий лось не разбудит. Но иногда… — я помедлила, и глазенки Рикона расширились — … иногда все-таки просыпается.

— Что⁈

— Да. Когда чует хорошую охоту или когда его зовет лес. Тогда Катал встает, отряхивает с груди листья, иголки и обходит свои владения. Однажды он проснулся, когда я была в лесу, и мы поохотились вместе. Я достаточно хороша, как думаешь? Могла ему понравиться?

— Ты самая красивая! — искренне сказал мой маленький мужчина, и, кажется, поверил. — Катал! Мой отец — Катал!

Вырвавшись из лап мокрого полотенца, он забегал вокруг меня как веселый щенок и вылетел из дома, забыв спросить про детали той охоты.

— КАТАЛ! — я услышала его торжествующий голос снаружи. Ну и хорошо.

Улыбаясь, продолжила резать курицу.

— Сказала хотя бы ему уж… Не жалко сына? Недолго он будет в сказки верить, — ворчливо произнесла мама, стремительно заходя на кухню. Руки и ноги у нее раньше были быстрые, ни секунды сидеть на месте не могла. Все ей требовалось что-то делать: мести, варить, скрести, шить, идти, бежать…

В ответ на замечание я не остановила ножа, не замедлилась, сдержалась. Я не люблю жалость к себе, начувствовалась. Жалеющий глядит свысока, пропитывая унижением превосходства. Один глаз у него сочится слезой, а другой — облегчением, что несчастья не случилось с ним. Как по мне, пахнет тухлятиной эта жалость, липнет к рукам. Я не могу ничего предложить тому, кто жалеет меня или моего сына, кроме сухого «благодарю». Мама иная… Она обожает жалеть и жалость, хочет ее дать, хочет взять, а у меня того нет. Остается только посочувствовать и ей, и себе в этой несхожести. Из близких к жалости чувств я понимаю сочувствие. Но, сколько я не пыталась объяснить это маме, не получилось. Разные мы.

— Чего Рикона жалеть? — заметила, сдерживая скрип зубов. — У него все есть.

— Кроме отца! — маме мой ответ не понравился.

— Зато есть дед, — заметила. — Прекрасный отец. С опытом.

Рикон с дедом действительно неразлучны. Он его хвост, маленький и зубастый. Отец молодится с внуком, учит его вязать узлы, ловить рыбу, читать следы, учит всему.

Мама в ответ фыркнула. Через несколько лет она уже не спрашивала, чей Рикон, хотя раньше старалась, пытаясь выведать то хитростью, то давлением. То утром подойдет, спросонья спросит; то ночью, после длинных разговоров. Не получилось у неё… Кажется, она так и не простила мне молчание. Я не говорила ни матери, ни отцу, ни подругам, никому. «Ничего не было», — твердила я в ответ на вопросы, в ответ на вопросы о животе, о ребенке, о том, кто отец. Мама психовала, отец отбивал кулаки об стол, подруги обижались, по селу шли кривотолки. Я молчала, выбрав между позором правды и гнетом неизвестности второе.

Это мой выбор, моя опора. Никто не вставал у меня на пути, никто не смог мною воспользоваться, у меня никогда ничего не было и не будет с Широм. А следов не осталось — я неделю не выходила из леса, пока не сошел запах. Только лес помнит…

Знаю, Рикон меня за молчание не прощает, а может быть так, что и не простит. Я его не виню. Откуда ему знать, что правда может ранить куда сильнее молчания? Может потом… Он уже подрос. Сейчас на его щеках уже нет и намека на детскую округлость, скулы начинают выделяться, он больше не боится дверей и не спрашивает, кто его отец — знает, что я не отвечу. К счастью, у него мои карие глаза.

Интересно, какого цвета глаза были у Катала?

* * *

После таинственного покорения Дреем лютого Агата, Рикон временно забыл, что должен изображать из себя подрастающего колючего ежа и снова превратился в гладкого восторженного ребенка. Лицо его сочилось прежним детским восторгом; он говорил о Дрее с воодушевлением, какого я от него давно не слышала, болтал без остановки. От созерцания довольного оттаявшего сына, холодок, кравшийся по моим пальцам, остановился, я отвлеклась и даже немного потеплела. Дрей починил калитку и ушел. Все стало по-прежнему — по крайней мере, так казалось. По крайней мере, я старалась себя в этом убедить.

Все хорошо.

Мысли блуждали снаружи дома, бродили около калитки. Подумалось, что рядом с ней, должно быть еще лежат прозрачные осколки серых льдинок. Я вытерла руки полотенцем.

— … он говорит, что звери чуют силу… Но не ту! — Рикон путано говорил. — Точнее, не только ту, а ещё уверенность.

Я предполагала, что Дрей Агата просто успел прикормить, но помалкивала и кивала, снова и снова подкладывая сыну добавки.

— А где силу и уверенность взять, не сказал? — поддерживала разговор, пытаясь не спугнуть редкий прекрасный момент.

Ест! Разговаривает! Не огрызается!

— Сказал, и снаружи идёт, и изнутри. Я не особо понял, — Рикон быстро жевал с набитым ртом. Точнее, почти не жевал.

— Ты переспроси… — посоветовала. — Только не выдумывай ничего. Просто прямо переспроси. Скажи, что не понял и попроси…

— Да, да, — быстро бросил сын, мгновенно пряча глаза в ответ на учительский тон. Я и сама чуяла, что голос меняется при разговоре с сыном, но все равно слетала на поучения автоматически, и никак не могла остановиться.

— Он сказал, что у него волк был, но погиб.

— Как?

— Говорит, маги убили. Вот же ссс…

— Рик!

— А что? Волка убить! Я бы за такое весь их гнилой род порешил!

Бросив ложку, Рикон начал дубасить кулаками в обе стороны, рассекая мирный воздух кухни. Даже не заметил, что я поспешно подкладываю ему еще каши с мясом. Потом вновь схватился за ложку. Глотал торопливо, быстро, усердно работая челюстями и горлом. Неужели, Дрей ему что-то сказал про связь еды с силой? Спросить сейчас не решилась, решив выведать потом.

— У Дрея нюх… Я такой нюх только у Брома видал. Чует, что вчера тут кролик наступал. Я тоже такой хочу, мам.

— Тогда будь ближе. Поучись у него, пока есть возможность, — сказала единственное, что могла сказать. — Он ведь здесь долго не задержится. Вряд ли.

Все знали, что Дрей приехал за Урсалой. Чего ему оставаться в нашей глуши? Не из-за… Не из-за калитки же! На свете полно таких калиток, чинить — не перечинить. А есть и целые, которые и чинить не надо. За ними хорошие молодые, ухоженные дома без морщин на фасаде, без плачущих окон, старых историй и проблем с фундаментом.

— Жаль… — чуть нахмурившись произнес Рикон.

Жаль… Вот эту жалость я чувствовала, потому что она целиком была соткана из моей печали, которая не смотрела на меня свысока, а стояла рядом, подпирая острым плечом. Жаль, что уедет. Жаль, что так получается. Жаль, что жизнь так сложилась. Жаль, что ничего не будет.

Мы подняли головы синхронно. Голос старейшины вещал Стае:

«Общий клич всем желающим, знающих и причастным! Судилище Волка Дрея, сын Ориента, внука Денстира. Начало по билу у здания Совета».

Я уронила полотенце.