Глава 5

Была на Руси деревня одна. С виду ничем от других таких же не отличалась, да оно только с виду так. Жили в деревне этой, Болотянкой именуемой, не только люди, но и нелюди. Нечисть, то бишь. С людьми у последних не очень складывалось, а потому они в лесу своё пристанище отыскали. И мавки там были, и русалки, и моховики, и прочие лесные духи да твари всякие. Но главный у них – Леший, грозный и страшный хозяин леса. Господин топей, проказник лесной – всё это про него. Говаривали в старину, что любит он над людьми подшучивать. Только шутки у него злые, обидные и жестокие. К примеру, охотники, зайдя в самую глушь, часто пускали стрелы друг в друга, а собаки, почуяв ярость нечисти, разбегались в разные стороны, а то и нередко на хозяев нападали. А когда в лесу по вине деревенских случался какой-нибудь пожар, то аккурат той же ночью вспыхивала пламенем одна из деревенских избушек, зачастую принадлежащая тем, кто учинил пожар в лесу. Мстительный он, хозяин леса. И безжалостный к врагам своим. Но люди как-то привыкли, а нелюдям дела до правил человеческих не было. Старались эти две общины никак не пересекаться, а кто правила не соблюдал, тот сам и виноват. Так уж повелось, связываться с нечистью никто не хотел. Не выкурить их из леса, что толку бороться. К русалочьему озеру деревенские не ходили, там у нечисти раздолье было. Самые смелые, добравшиеся до берега, рассказывали, что ночью там ужас творится. Русалки обнажённые из воды выходят, венки себе из лилий плетут и песни свои завлекающие поют. А если кого из людей рядом почуют, то сразу же в воду утащат. Коль девка будет, то русалкою станет, а если парень, то сожрут его душу русалки. Правда это или выдумки, проверять никто не хотел, а потому верили рассказчикам на слово. Однажды встретила девка деревенская доктора одного, из города в Болотянку приехавшего. Какой-то мор страшный пошёл, всех без разбору болячка та косила. Приболела и Аксинья. Тяжко так, думали отец да мать, что уже и не очухается. А доктор городской возьми да вылечи её. И влюбилась девка в господина статного, красивого. Так влюбилась, что всякий стыд и совесть потеряла. Прямо на сеновале, где под покровом ночи встречались, и отдалась ему. Нет, ветренной она не была. Просто сильно доктора полюбила. А он свататься к её родителям идти обещал, и в город её с собой забрать. Ну какая бы устояла? Так и видела себя Аксинья в мехах красивых, на солнце переливающихся. Как из кареты выходит с подарками, родителям поклон отвешивает, а вокруг деревенские собрались, чтобы на неё, городскую кралю посмотреть. Видела сие, правда, только во снах пока, но верила, что не обманет любимый. Так и любились они недели три, пока Аксинью не замутило. А доктор, заметив, что та понесла, мигом решение своё изменил и в город обратно удрал. На прощанье только записку ей оставил, что не вернётся больше, что невеста у него в городе есть и свадьба уже скоро. А отец Аксиньи, узнав, что честь свою дочка городскому отдала, плетью её высек и в сарае запер. И объявил, что замуж выдаст за первого встречного, кто только руки её попросит. Аксинья девкой красивой была, да только теперь не хотели её парни деревенские. Порченная же. Кому такой позор нужен? Всю жизнь потом бедному мужику будут глаза колоть, что жёнка погулять любительница. Зато захотел её старик один премерзкий. Вдовцом он был уже лет двадцать. Говорили, сам же жену и убил. Пришёл он как-то свататься к отцу Аксиньи, отец добро на свадьбу со стариком и дал. А мать дочку пожалела да ночью, пока все спали, сарай отперла и котомку в руки сунула. Велела Аксинье бежать и никогда больше не возвращаться, чтобы не накликать на себя гнев отца. Старик тот, что в женихи набивался, понял, что невеста бежать хочет. На коня сел и в погоню за ней с двумя гончими отправился. Гнали они бедняжку долго, без устали и продыху. Как дичь загоняли, пока не очутилась Аксинья в лесу, там она и свалилась в траву без сознания. В ту ночь своё дитя, что под сердцем носила, и потеряла. А старика с псами лесные духи отпугнули, не позволили ему девку забрать. Всё, что в лес попадает, уже Лешему принадлежит. Хоть живое, хоть нет. Мавки к озеру её, окровавленную и стонущую от боли, отнесли. На траву влажную положили, водой волшебной лицо её ветками изодранное омыли. И Лешего позвали, чтобы жертву свою забрал. А когда он из озера русалочьего вышел и на руки её взял, чтобы утащить за собой, Аксинья глаза открыла и тихо прошептала: – Буду твоей, если отомстить мне позволишь. Хочу, чтобы за дитя моё они наказаны были. Понравилась девка Нариэлю. Очень. Мог он, конечно, и так её утащить, но на то и существовал на земле много веков, чтобы справедливость восстанавливать да плохих людей наказывать. Взял он с Аксиньи обещание, что добровольно женой его станет, если он силу ей русалочью подарит. Та и согласилась, обуяла её жажда мести чёрная. А Леший за собой на дно озера её уволок. Лишь всколыхнулась вода, заволновалась, о берег волнами ударилась. И тут же застыла, опять спокойной стала. Проглотила вскрик девичий и приняла ту в свои объятия. Тогда ещё нечисть могла беспрепятственно выходить к людям, вышла и она в ту же ночь вместе с мавками, чтобы забрать чёрные души старика того мерзкого и некогда любимого доктора. Старика нашли спустя несколько дней. Задушенный и весь синий сидел он под кучей конского навоза в сарае, свесив голову себе на грудь. А доктор у себя в городе погиб. Пьяный, говорят, в бане утонул. Прямо в бадье, куда зачем-то наклонился и, поскользнувшись, не удержался на ногах. А нашла его невеста, на которой тот жениться собирался. Отомстила Аксинья всем, кто так жестоко с ней обошёлся. А утешение своё нашла в объятиях Лешего, господина топей и болот. Даже после мести своей страшной, сердце её не ожесточилось. Полюбила она хозяина леса и, отринув всё человеческое, царицею русалок стала. А Нариэль имя ей новое дал. Несса. Что на языке тварей лесных звучало как «Госпожа леса». Резко, будто по команде, Юля открыла глаза и села. Что за сон странный? Словно всё на самом деле происходило. Но испугало девушку вовсе не это. Во сне Юля всё так явственно переживала, будто сама той Аксиньей была. И страх чувствовала, и боль. И грусть, сердце на ошмётки раздирающую. И любовь. Тепло, счастье, нежные прикосновения Лешего, ласкающего её обнажённое русалочье тело на зелёной полянке, освещаемой летним солнышком. Они там одни были. Даже надоедливые мавки не беспокоили царя с царицей. Он ей слова такие сладкие шептал, тело юное трогал, губы, жаждущие ласки целовал. А потом брал он её прямо у озера, где на водной глади мягко качались лилии. Себе подчинял, в лоно, охваченное страстью, входил, белую сорочку на ней в клочья рвал и имя своё повторять заставлял. – Нариэль, – шептала, губы его поцелуям жадным приоткрывая. – Нариэээль, – бесстыдно ноги в стороны раскидывала и будто манила его, приглашала в лоно своё поглубже. А он и не сдерживался. Брал её жадно и неистово… – Да что ж такое-то! – выдохнула Юля, прижав ладонь к груди. – Никак сон этот дурацкий не оставляет, – прошептала сама себе. – Это не сон, Несса, – ответил ей Леший и девушка вскрикнула от неожиданности.