Глава 9

— Ничего, скоро все будет в порядке. Надо просто немножко потерпеть.

Лицо женщины, которая склонилась надо мной, казалось смутно знакомым, хотя я была уверена, что мы никогда не встречались. Около пятидесяти, очень красивая и очень ухоженная, она была похожа на актрису. Снималась бы в каком-нибудь триллере о безумных ученых и сверхсекретных базах.

— Потерплю, — ответила я. Посмотрела по сторонам и обнаружила, что сижу в кресле-каталке, а от правой руки тянется трубка капельницы. Женщина отошла, села за такой же стол, какой был в кабинете Готтлиба, и принялась быстро-быстро вносить данные в ноутбук.

За окном сгустилась темень. Надо же, целый день прошел. Я вдруг поняла, что Виланд так и не появился. Мы расстались с ним возле стойки регистрации, и он будто бы окончательно остался в прошлом.

Жив ли он? Что с ним делают? Или все в порядке, он наконец-то с сестрой, и теперь ему просто все равно, что со мной происходит? Я уже не тот инструмент, который ему нужен…

Незнакомка посмотрела куда-то за меня и добавила уже без малейшего следа вежливости в голосе:

— Ты тоже хорош, Ульрих. Четыре печати! Кто это выдержит?

«Четыре печати», — повторила я. Да, неудивительно, что теперь приходится сидеть с капельницей. Помнится, после первой я несколько дней провалялась пластом. Зато голова теперь была свежей и ясной — я всмотрелась в себя и обнаружила лишь чистый разум, без малейшей примеси безумия.

— Так было нужно, Эвга, — услышала я голос своего куратора — усталый и какой-то надтреснутый. И это тоже неудивительно: постановка печатей отнимает силы и у инквизиторов.

Особенно, если пытаешься обуздать ведьму уровня Хиат. И у тебя это все-таки получается.

— Я сама попросила его, — ответила я и тотчас же осеклась. Эвга? Эвга Виланд?

Так вот почему она кажется мне знакомой! Я вижу в ее лице черты Арна и Киры. Мать Арна, та самая ведьма… я с трудом смогла сохранить невозмутимый вид.

Женщина прикрыла глаза, улыбнулась и кивнула, словно прочитала мои мысли.

— Вы могли умереть, доктор Рихтер, — сказала она. — Вас спасло чудо.

— Я могла потерять разум, — медленно проговорила я. — Это пугает меня намного сильнее смерти.

Эвга улыбнулась. Вынула из кармана маленькое стекло на металлической ручке, похожее на увеличительное, посмотрела на меня сквозь него и одобрительно кивнула.

— Конечно, — сказала она. — Вы по долгу профессии понимаете, чем это чревато. И я очень вам благодарна за то, что вы пытались помочь Кире. Это было именно то, что нужно.

Я не увидела, но почувствовала, как напрягся Ульрих. Обернулась к нему — он стоял у стены, сохранял спокойный и независимый вид, словно ничего не случилось.

Я вспомнила свое желание укусить его за щеку и поежилась. Насколько же близко Готтлиб подвел меня к тому краю, за которым уже не было ничего — ни возврата, ни надежды.

Эвга была права — мое возвращение действительно оказалось чудом.

— Я сказала Арну, что вы оставили их потому, что спасали, — сказала я, пристально глядя в лицо Эвге. Что чувствовала эта женщина, когда была вынуждена практически сбежать из дома и устоявшейся жизни? Каково ей было вспоминать о покинутых сыне и дочери?

И каково ей было видеть, как ее ребенок постепенно превращается в Выродка Арна, гонителя и чудовище? А ведь Готтлиб наверняка держал Эвгу в курсе биографии детей. И она знала и об отношении Арна к ведьмам, и о Большой охоте…

Лицо Эвги дрогнуло, словно я зацепила что-то очень важное в самой глубине ее души. Она убрала руки с клавиатуры и какое-то время сидела молча, будто пыталась понять, стоит ли мне доверять.

— Откуда вы знаете, доктор Рихтер? — спросила она. Я пожала плечами. Ульрих отступил от стены и осторожно отсоединил капельницу.

Он косился на меня с опаской, и мне это понравилось. Хотя с таким количеством печатей я все равно ничего не смогла бы сделать.

— Я ведьма, — ответила я. — А ни одна ведьма не бросит своих детей просто ради гулек. Дети для нас в каком-то смысле сверхценность, вопрос выживания. А вы — бросили. Значит, вас заставило это сделать нечто очень важное.

Эвга бросила взгляд в сторону Ульриха. Усмехнулась.

— Дедрик сказал, что если я не присоединюсь к «Имаго», то он убьет Арна и Киру, — с горечью призналась она. — Я была куколкой… вы знаете, что это такое?

Я кивнула.

— Куколка была сверхценностью для проекта, — продолжала Эвга. — И я решила не проверять, насколько Дедрик серьезен.

— Более чем, — заметила я. — Я убедилась, что он слов на ветер не бросает. Вы уже видели Арна?

На какое-то мгновение лицо Эвги сделалось темным и безжизненным, и я поняла, что она боится. Ей было страшно встретиться с тем мальчиком, которого она оставила вечером в детской, страшно увидеть, каким он стал — и понимать, что во всем этом есть ее вина.

— Вы ни в чем не виноваты, Эвга, — искренне сказала я. — Вас вынудили так поступить и не оставили выбора.

Эвга понимающе кивнула и дотронулась до лица, словно пыталась закрыться от меня.

— Вы говорили с ним об этом, — произнесла она с полуутвердительной интонацией. Я кивнула.

— Он понял, почему так получилось, — ответила я. До прощения дело еще не дошло — прощение вообще сложная вещь, и оно не всегда случается прямо сразу. Но понимание — это огромный шаг к нему.

Кто-то открыл дверь в кабинет. Я обернулась: Арн вошел сюда так, словно его тянули за невидимые нити, и с каждым шагом они рвались, оставляя его один на один с прошлым и настоящим.

Лицо Эвги смялось, превратившись в маску отчаяния, боли и любви. По щеке прокатилась слеза. Арн подошел к столу и медленно-медленно опустился на пол и взял мать за руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мне хотелось закрыться от них — так же, как Эвга минуту назад пробовала заслониться от меня. Но я продолжала смотреть.

Эвга сползла со стула и почти упала рядом с сыном. Обняла его, слепо ткнулась губами в макушку.

— Мальчик мой, — услышала я и обернулась на Ульриха.

Тот понял меня без слов и бесшумно выкатил кресло в коридор.

До лифта мы добирались в молчании. Я с трудом сдерживала слезы. Когда лифт открыл двери на нужном этаже, то Ульрих сказал:

— А он даже не посмотрел в твою сторону.

Это прозвучало, как издевка. Дескать, посмотри своими глазами, что на самом деле важно для того, кого ты по глупости стала считать близким человеком. Сестра и мать — вот и весь его мир.

Ты можешь сражаться за свой разум и жизнь, всю твою суть могут и будут менять и рвать так, как сочтут нужным — Арну Виланду до этого нет дела. А вот доброму куратору Ульриху — есть.

Я не ожидала ничего другого. Все это было очень предсказуемо.

Возможно, Ульрих полагал, что я сейчас пролью слезу. Но я не собиралась играть на его поле.

— Он видел меня утром, — равнодушно заметила я. — А мать не видел двадцать лет. Считал ее мертвой. Ульрих, так и должно быть. В этом нет ничего необычного или неправильного.

Ульрих хмыкнул. Толкнул дверь моей комнаты, вкатил кресло и помог мне разместиться на кровати. Только сейчас я почувствовала, что сегодняшний день выпил из меня все силы. Хотелось просто лежать и не шевелиться. Растечься по кровати медузой и спать, спать… Ульрих заботливо укрыл меня одеялом и сказал:

— Честно говоря, не думал, что этот день кончится.

— Я тоже, — призналась я. Ульрих понимающе кивнул.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра все будет намного проще.

Честно говоря, я не могла с ним согласиться.

***

Я проснулась от того, что на мою кровать кто-то сел — осторожно, словно боялся спугнуть. Потом меня с той же осторожностью взяли за руку — я открыла глаза и увидела Арна.

Он ничем не напоминал того человека, который совсем недавно встретил меня в Тихих холмах. Мягкий, растерянный, позволивший себе быть слабым, сейчас бывший Выродок стал тем, кем был бы без той жизни, которую посвятил войне и ненависти.

Теперь Арн стал настоящим, хорошим, порядочным человеком. Живым, а не статуей, заледеневшей в своей ненависти.

И таким он мне нравился намного больше.

— Как ты? — негромко спросил он. Я улыбнулась, прислушалась к тому, что творилось у меня в душе и теле, и удивленно обнаружила, что чувствую себя вполне неплохо. Слегка ныло в животе, вот и все. Пройдет с первой же чашкой кофе.

Печати Ульриха едва заметно покалывали ладони и руки у локтей — сдерживали бродившую во мне силу. Я невольно ощутила благодарность. Могла бы сейчас бегать по лесам и выть, распугивая волков…

— Хорошо, — так же негромко ответила я. — А ты?

Арн улыбнулся — все, кто его знал, никогда бы не поверили, что он способен улыбаться вот так, горько, светло и искренне. Это была одновременно его и не его улыбка.

— Я не знаю, — признался он. — Моя мать жива. Не могу в это поверить.

Да, Эвга Виланд была жива. Должно быть, они говорили всю ночь, и теперь Арн не знал, как будет жить дальше с тем, что долгие годы ненавидел свою мать и посвятил себя истреблению ведьм — мать, которая все это время спасала жизнь ему и сестре.

Это был тяжкий груз, который ему предстоит нести дальше.

— Вы поговорили, — сказала я с полуутвердительной интонацией. Попробовала сесть, и по телу прокатилась волна слабости, напоминая, что мне пока лучше не геройствовать.

Готтлиб превратил меня в самую сильную ведьму в мире. Возможно, что и в истории. И слава богу, что Ульрих смог запечатать эту силу и не дать ей лишить меня разума.

— Да, — кивнул Арн. — До утра. Ты знаешь… я теперь понятия не имею, что делать дальше со своей жизнью.

Я понимающе кивнула.

— Вас обоих использовали, Арн, — уверенно сказала я. Сочувствие и понимание во мне были густыми, как восточное вино. — И тебя, и твою маму изувечили и сломали. И все, что вы сейчас можете друг для друга сделать — это отомстить тому, кто с вами так поступил.

Арн ухмыльнулся и на мгновение превратился в того самого инквизитора, которого я встретила несколько дней назад. То, что он так старательно растил в себе все эти годы, не уйдет из него просто так, за несколько часов. Ему предстоит жить с этим до конца. Запирать двери для прошлого и холодными декабрьскими ночами слушать, как оно стучит, пытаясь выбраться.

Я знала, что он справится. Он умел не только ненавидеть.

— Иногда я думаю, — негромко признался Арн, — что Готтлиб — это тот самый злой гений, которого надо будет уничтожить, и все закончится. Отрубить дракону голову.

Закончится? Как бы не так! Готтлиб — главная фигура в «Имаго», но фигура заменяемая. Он не просто безумный ученый, который сшивает монстра из человеческих останков в полуразвалившейся башне. Убрать Готтлиба — придут его спонсоры, крайне заинтересованные в дальнейшем развитии проекта и поставят на место покойного доктора Дедрика кого-нибудь другого. Машина «Имаго», вся эта человеческая мясорубка, будет работать и дальше. Сначала, конечно, медленнее, чем сейчас, а потом…

— Но я понимаю, что это ничего не изменит, — вздохнул Арн. — Вместо одной срубленной головы вырастет другая, вот и все.

Я невольно вздохнула с облегчением. Здравый смысл его не покинул, и это было очень хорошо. Инквизитор Арн Виланд всегда все продумывал до мелочей, и это давало нам надежду.

— Это, конечно, прозвучит невероятно, — сказала я. — Но нужно уничтожить то, что дает им всем работу. Основу проекта «Имаго».

Арн посмотрел на меня так, словно я сказала невероятную глупость, но затем его взгляд изменился. В нем появилось уважение и понимание — я высказала то, о чем он думал этой ночью, когда говорил с матерью.

— То, о чем говорил Готтлиб, — добавила я. — Помнишь? Мир без ведьм и инквизиторов. Мир, в котором все — зауряды. И никакого метарола и кефамина.

Арн прикрыл глаза. Кивнул.

— Направленная пси-волна, — произнес он. — То, чем Хаммон вырубил всех нас в Тихих холмах, перед тем, как забрать Киру.

Что еще мне нравилось в Арне, так это то, что он всегда размышлял в нужном направлении, независимо от того, что при этом чувствовал, и насколько гадко у него было на душе.

— Помню, — кивнула я. — Хотите соединить ее с аппаратами Готтлиба? И ударить по миру?

Арн усмехнулся.

— У нас, во-первых, нет такой установки, и я не знаю, где ее взять. У Хаммона был портативный вариант, и он вряд ли им поделится. А нам нужна боевая машина, — сказал он. — И не существует таких, которые накрыли бы всю планету. Иначе здесь ходили бы люди не в белых халатах, а в форме.

Интересно, каким станет его лицо, когда я скажу, что как минимум знаю, где можно раздобыть такую установку? И при грамотном подходе ведьма моего уровня действительно сможет… Нет, дальше думать было слишком жутко.

Я перестала бы быть ведьмой. Просто женщина, психотерапевт, без особенностей и грехов, которая может спокойно жить в мире без зла и унижений. Сколько людей избавились бы от страхов и ненависти? Сколько людей нашли бы счастье? Мир, в котором можно не бояться того, что на тебя в любой момент начнут охоту, счастливый, идеальный мир…

— Ты удивишься, — задумчиво сказала я. — Но у нас будет такая установка.

Выражение изумления на лице Арна было почти комичным. Он нахмурился, удивленно посмотрел на меня: шучу? Издеваюсь над ним?

«Безнадежно, — сказал внутренний голос. — Генерал Хайнс никогда не пойдет с вами в одном строю. Его вполне устраивает наличие того врага, с которым можно сражаться до конца времен».

Впрочем, зачем мне сам генерал, когда нужна лишь установка для генерации пси-волны? Я понимала принцип ее работы и знала, как именно ее усилить.

У нас могло получиться.

— Инга, ты не перестаешь меня удивлять, — признался Арн. — У тебя есть друзья среди военных?

— Не друзья, — неохотно призналась я, понимая, что все-таки придется рассказывать правду. — Бывшие коллеги, которые готовы прийти на помощь.

***

Волков было десять. Стоя у края просторного вольера, я смотрела, как они со знанием дела расправляются со свиной тушей. Хищники — пусть я прекрасно понимала, что эти белые сильные существа не вырвутся из вольера, но все равно смотреть на них было жутко.

Кругом был лес — давящий и мрачный даже сейчас, в довольно светлый и теплый день. Готтлиб разрешил нам прогуляться к вольеру — он говорил о волках со сдержанной гордостью и любовью, но мне почему-то казалось, что ему просто нравится держать животных в неволе и владеть ими.

В любой момент он мог сделать с ними все, что ему захочется.

— Почему именно волки? — поинтересовалась я. Арн, который стоял рядом со мной, неопределенно пожал плечами.

— Они нравятся Готтлибу. Почему — это уже вопрос скорее к тебе, как к психотерапевту.

Некоторое время мы молчали, потом Арн произнес:

— Знаешь, я и представить себе не мог, что ты связана с военными. Причем настолько плотно, что такие люди, как генерал Хайнс, у тебя в друзьях и помощниках.

— Нам повезло, — невозмутимо ответила я. — Это дает нам хоть какие-то шансы выжить.

Один из волков завладел куском мяса пожирнее, отволок его в сторону. Я смотрела, как он ест, и знала, что нужно делать, чтобы добыть установку. Благо мой личный волк уже запущен к генералу.

— Я предполагал, что ты можешь быть с кем-то связана, — сказал Виланд. — Но второй человек в министерстве обороны… Удивительно.

— Ничего удивительного, — сказала я, стараясь говорить максимально невозмутимо. — Полагаю, что все сильные ведьмы с кем-то сотрудничают. Ульрих поставлял таких Штефану Морави… да мало ли, кому еще. Вспомни, кого ты уничтожал, и какой у них был уровень.

Арн нахмурился. Я знала, что надавила на ту часть его души, которая стала болеть в последние несколько дней — ту самую часть, которую звали совестью. Это не могло не радовать. Пока в человеке звучит голос совести, он живет. Он остается человеком, а не выродком.

Но профессионал взял верх — и Арн сказал так, словно докладывал начальнику:

— Мелкие, честно говоря. Все незарегистрированные ведьмы были на низком уровне. Кто посерьезнее, вроде тебя — все с регистрацией.

— Конечно, — усмехнулась я. — Потому что все работают с солидными людьми, а там проблемы не нужны.

Никакой банкир или военный не подпустит к себе ту ведьму, которую не сдерживают печати. А для работы вполне хватит заклинаний из кодекса Зигфрида — и его используют намного шире, чем говорят даже таким, как Арн Виланд.

— Должно быть, ты не думала, что однажды установка, которую ты создавала, вырубит тебя, — предположил Виланд. Волки расправились с мясом и легли отдыхать — красивые даже теперь, с окровавленными мордами и лапами.

— Я ее не то что бы создавала, — поправила я. — Теперь нужно ее украсть. Хаммон уже в столице, его надо просто направить в нужное место.

Арн усмехнулся.

— Представляю, что начнется, — сказал он, — когда обнаружат, что машинке приделали ноги.

Я тоже усмехнулась.

— Эта машинка может вырубить все население планеты, когда я за нее возьмусь, — хмуро сказала я. — И это будет правильно.

Арн кивнул.

— Мир без ведьм, — сказал он. — Мир, в котором все люди — зауряды. Он, конечно, потеряет часть своего обаяния. Но…

Мир без волшебства — я даже представить себе не могла, каким он будет. Конечно, скучнее — но мне хотелось надеяться, что и справедливее тоже. Хотя я по долгу профессии понимала людскую природу: людям надо назначать кого-то виноватым, а потом бежать за ним с вилами.

Кто станет не таким, как все, когда ведьмы и инквизиторы превратятся в заурядов?

— Он будет лучше, — уверенно сказала я, и Арн кивнул.

— Чем займешься, когда все закончится?

Мне захотелось рассмеяться — я вдруг вспомнила физиономию директора Майнцмана, который обязательно помчится снова приглашать меня на работу в клинику. Специалисты моего уровня на дороге не валяются. И теперь-то он будет исключительно вежлив и мил — такой, как со всеми остальными.

— Вернусь в свою клинику, — ответила я. — Или не вернусь. Открою пекарню, например. Любишь яблочные пироги?

Арн улыбнулся — той самой светлой и обаятельной улыбкой кинозвезды, которая когда-то бросала женщин к его ногам. Я прекрасно понимала, что скоро все закончится. Даже если мы выживем и вернемся к нормальной жизни, то у нас больше никогда не будет никакого «Мы». Просто опасная ситуация свела нас вместе — и больше ничего. Мы с Арном слишком разные, чтобы быть вместе после того, как опасные приключения подойдут к концу.

Лучше не задумываться и не мечтать. Потом будет проще расставаться.

— Люблю. Испечешь мне, когда все закончится?

Я посмотрела на него и поняла, что он не верит в то, что мы выберемся из всего этого живыми. По большому счету, путь Арна Виланда был закончен. Он нашел сестру, он встретился с матерью, которую считал мертвой, ему пришлось пройти опасную и долгую дорогу к самому себе…

Он не знал, что делать потом. Кем быть, чем заниматься, чему посвятить свою жизнь и что вообще делать с жизнью?

— Постараюсь, — улыбнулась я. Покосилась в сторону исследовательского центра, который нависал над лесом и казался каким-то ненастоящим. — Но мне понадобится твоя помощь.

Арн понимающе кивнул. Сейчас он был похож на военного, который ждет приказа. Я с каким-то внутренним неудобством подумала, что стала главной в нашей странной паре.

— Что нужно сделать? — спросил он.

— Ты должен будешь достучаться до Хаммона, — ответила я. — Именно ему придется угонять для нас установку… я скажу, как это сделать. А потом…

Мне не хотелось об этом говорить. Сама мысль внушала мне холодный ужас — я понимала, что все может кончиться именно тем, чего я больше всего боюсь.

— Потом, когда установка прибудет, ты снимешь мои печати, — продолжала я и сама удивилась тому, насколько спокойным был мой голос в тот момент, когда во мне все дрожало и звенело от страха. — Я активирую обе установки, машину Готтлиба и запуск пси-волны.

Ведьма моего уровня действительно могла бы накрыть планету и все изменить. Оставалось надеяться, что я не сойду с ума и выживу.

Что еще мне оставалось, кроме надежды?

— Хорошо, — понимающе кивнул Арн. — Но как нам добраться до машины Готтлиба так, чтобы нас не подстрелили по пути? Вдобавок еще и с грузом?

Я вспомнила, как Эрна Виланд смотрела на сына. Она станет тем третьим, кто нам так нужен.

Потому что ее жизнь тоже была сломана, а душа изувечена. Потому что она тоже хотела мстить.

— Твоя мать нам поможет, — твердо сказала я. — И вот еще что, Арн. Пообещай мне, что выполнишь мою просьбу. Дай слово.

Складка между бровями Арна стала глубже, словно он понял, о чем именно я говорю.

— Что я должен сделать? — спросил он.

— Если все это изменит меня слишком сильно, — проговорила я, — или лишит разума… То ты должен меня убить.

Несколько пронзительно долгих мгновений Арн молчал — а потом вдруг порывисто обнял меня, растерянно поцеловал в висок. Мне захотелось разрыдаться — потому что это действительно было прощание, и в эту минуту он меня любил.

— Обещаю этого не допустить, — услышала я его шепот. — Мы выживем, Инга. Поверь мне.

***

Мы смогли приступить к делу только вечером.

После возвращения от вольеров с волками Арн отправился к Готтлибу: они обсуждали ту работу, которую ему предстояло сделать для «Имаго». Готтлиб планировал частично заменить Ульриха: Арну предстояло приводить в проект новых ведьм. Не пустячки уровня «Альфа» — Готтлибу нужны были ведьмы посерьезнее.

— Даже без регистрации, — сказал Арн перед тем, как мы расстались. — Он говорит, что у меня в этом большой опыт.

Я усмехнулась. Что верно, то верно — Арн Виланд работал как раз с незарегистированными ведьмами, которые скрывались от инквизиции.

— Когда он планирует забросить тебя в столицу? — спросила я. Арн пожал плечами.

— Через неделю, полагаю. Надо окончательно сформулировать мою легенду… где я был все это время.

— Можно сказать, что ты преследовал меня, — предложила я. — Предполагал, что я имею отношение ко второму похищению Киры. Как она, кстати?

Лицо Арна помрачнело.

— Я боюсь за ребенка, — признался он. — Что с ним будет, когда все начнется?

Я понятия не имела, что ему ответить. Насколько я понимала, работа двух установок затронет только ведьм и инквизиторов, а не заурядов. Сколько этих ведьм сейчас беременны? Что с ними случится, выживут ли они вообще?

— Ну… можно, конечно, подождать до родов, — сказала я, и мой голос прозвучал растерянно. Я сама не знала, почему выбросила из своих расчетов Киру.

Может, потому, что не видела ее все это время. И забыла о ней за своими заботами и бедами.

Я думала, что мне станет стыдно — но не стало.

— Нет, — ответил Арн, и я поняла, что это решение ему дорогого стоило. — Лучше все сделать сейчас. Не дать ему шанса сломать чьи-то жизни.

Когда мы подошли к входу в здание «Имаго», то я негромко задала вопрос, который не мог не интересовать:

— Чей это ребенок?

Арн нервно усмехнулся.

— Анонимный донор, — ответил он. — Готтлиб хотел отследить процесс беременности у «куколки», это важно для его работы, — Арн провел ладонью по лицу и спросил: — Мерзко звучит, правда?

Я понимающе кивнула. Да. Мерзко. Люди не должны становиться подопытными кроликами.

Вечером, после того, как лампы в наших комнатках стали угасать, напоминая, что сотрудникам «Имаго» пора отдыхать, Арн пришел ко мне, и я невольно заметила, что он бледен.

— Завтра меня отправляют в столицу, — сообщил он.

Уже завтра! Я готова была поклясться, что Готтлиб что-то почувствовал и решил нас разделить. Что ж, так даже лучше. У Хаммона будет помощник — все-таки добывать установку в одиночку и перевозить ее через всю страну довольно трудно, даже если ты опытный и бывалый.

— Он решил развести нас в разные стороны, — сказала я. Мы сели на кровать, и в тихом вечернем сумраке мне вдруг показалось, что у меня еще не было никого ближе и роднее Арна. Даже муж — теперь я понимала, что он всегда был немного чужим.

Я знала, что это пройдет. Что однажды — может быть, очень скоро — мы с Арном действительно разойдемся в разные стороны. Но сейчас я чувствовала, как невидимая тонкая игла пришивает нас друг к другу — быстро-быстро, крепко-накрепко. От Арна веяло живым теплом, и я не хотела с ним расставаться.

— Скорее всего, — согласился Арн. — Меня облекли доверием, а тебя дали в награду Ульриху, чтобы он не обижался за понижение в ранге.

Я презрительно фыркнула. Не собиралась я быть никакой наградой, тем более, для господина Ванда. Да и он вряд ли собирался как-то на меня посягать — после того, что произошло в этой комнате, я надеялась, что потеряла для Ульриха всякий интерес.

— Значит, ты уедешь, — сказала я. — Так даже лучше. Вот что надо будет сделать…

И я подробно рассказала Арну о доступе на базу, в которой хранится установка. Конечно, мои данные могли устареть, но это было намного лучше, чем ничего. В столице Арн встретится с Хаммоном, и действовать они будут уже вместе.

А я буду работать здесь, с Эвгой. И нам предстоят дела чуть ли не сложнее.

— Я понял, — кивнул Арн, когда я закончила объяснения, и признался: — Никогда бы не подумал, что стану работать вместе с Керном Хаммоном.

— В его делах еще надо разобраться, — сказала я. — Возможно, часть из них были продиктованы Ульрихом и «Имаго».

Арн снова кивнул и, мягко обняв меня, произнес:

— Не хочу о них говорить. Пока больше не надо. Ты уже думала о том, что мы будем делать дальше?

Мне захотелось прижать руку к его губам, чтобы он замолчал. Потому что у нас не будет никакого «дальше», его просто не может случиться. Но я лишь удобнее устроилась в объятиях Арна — больше всего мне сейчас хотелось продлить эти мгновения тепла и душевного родства.

— Честно говоря, не думала об этом, — вздохнула я, и Арн усмехнулся.

— Мне казалось, ты всегда все продумываешь до мелочей.

— Я думала о тебе то же самое, — рассмеялась я.

Готтлиб наверняка знал, что сейчас мы вместе. На мгновение мне сделалось страшно: я вдруг подумала, что Арн может не добраться ни до какой столицы. Люди Готтлиба просто убьют его, как только он выедет за ворота центра, и бросят тело волкам. А с меня потом снимут печати и окончательно доведут до безумия.

Просто чтобы посмотреть, как это может выглядеть.

— Ты боишься, я чувствую, — сказал Арн. Обнял меня крепче, так, словно хотел слиться со мной в единое существо — в этом движении было столько любви и тепла, что мне захотелось плакать от нарастающей безграничной нежности.

— Боюсь, — кивнула я. — За тебя, за себя… Иногда мне начинает казаться, что у нас нет выхода. Что ничего не получится.

Я тотчас же осадила себя, напомнив, что должна сохранять спокойствие в любой ситуации. Что бы ни случилось, я не должна говорить о своих страхах. Мне следует быть уверенной и в себе, и в окружающих, и заражать этой уверенностью всех остальных. Но Арн снова поцеловал меня в висок и ответил:

— Я понимаю. Мне тоже страшно, но я знаю одну вещь.

— Какую же?

— После всего этого мы с тобой поедем на море. Целый месяц в хижине на побережье… ну или в самом дорогом отеле. Будем лежать под пальмами, любить друг друга и ни о чем не волноваться.

Между нами и морем стоял Готтлиб, проект «Имаго» и Ульрих, который никогда не упускал своего. Но в эту минуту я вдруг расслабилась и искренне, всем сердцем поверила, что однажды мы с Арном будем идти по берегу моря, держась за руки, и закатное небо над нами обретет золотые и розовые оттенки, и в мире не будет никакого зла.

— Любить друг друга? — улыбнулась я. — Мне это нравится. Давай начнем прямо сейчас.