Глава 8

Нас разместили в общежитии для сотрудников. Моя комната была белой, с минимумом мебели и невольно напоминала о том, что в любой момент может превратиться в тюремную камеру, если я не буду слушаться хозяев «Имаго». На кровати лежал чехол с одеждой. Вся она — и нижнее белье, и брюки, и рубашка — тоже была белой.

Приведя себя в порядок в крошечной ванной, примыкавшей к комнате, я переоделась и решила выйти и осмотреться. Нас очень быстро провели из холла к лифту, так что я даже сориентироваться не успела. Но от здания веяло такой подавляющей властью и мощью, что я понимала: это очень серьезное место для серьезных дел.

И нам с Виландом придется постараться, чтобы не покинуть его вперед ногами. Или не стать теми, кому выжгут лобные доли мозга, как тем несчастным ведьмам.

Я выскользнула в коридор — длинный, белый, едва озаренный потолочными лампами. Судя по тому, какая тут была тишина, обитатели этажа уже легли спать. Если они вообще тут были. Я сделала несколько шагов в сторону лифта и заметила, что камера под потолком сразу же мигнула зеленым огоньком, отреагировав на движение.

Одна из дверей тотчас же открылась, и я услышала негромкий голос Виланда:

— Инга. Сюда.

Я послушно нырнула в его комнату. Свет там был приглушен, и Виланд, одетый в такой же белый костюм, как и я, казался похожим на привидение. Он обнял меня, и в этом движении было что-то такое, от чего я едва не расплакалась.

У меня все дрожало в душе, словно я стала музыкальным инструментом, и кто-то безжалостно рвал мои струны.

— Я испугался за тебя, — негромко признался Виланд. Его дыхание щекотало мое ухо, и мне наконец-то стало спокойно. Волнение улеглось — буря ушла, и можно было не волноваться о том, что случится.

— Все хорошо, — так же негромко ответила я. — Ну, развели нас в разные лифты, подумаешь…

Не знаю, сколько могла бы стоять вот так. Мне было ясно лишь одно: все то время, которое прошло с того дня, когда я очнулась в залитой солнцем палате, я нуждалась лишь в прикосновении к живому. К человеку, который примет меня и разделит мою боль.

— Что тебе говорил Ульрих? — поинтересовался Виланд. Я улыбнулась.

— Что тебе нельзя доверять. Что я могу положиться только на него. Что у Готтлиба какие-то планы на меня как на ведьму без регистрации.

Виланд усмехнулся.

— Ну разумеется. Я не ожидал ничего другого.

Я и сама не поняла, как мы оказались на кровати. Просто в комнате особо негде было сесть — и вот я уже лежу на покрывале в объятиях Виланда и смотрю, как возле лампы крутится мелкая мошка. Казалось, что весь мир сошелся в одну точку — в эту крошечную комнату — и мы с Виландом поплыли куда-то вперед и вверх, к звездным россыпям над лесом.

— А ты? — спросила я. — Готтлиб что-то сказал?

Виланд негромко рассмеялся. Прикоснулся губами к моему виску.

— Он предложил мне работу. Я узнаю все подробности «Имаго» и продолжу карьеру в инквизиции. Буду поставлять в проект особо одаренных ведьм.

Меня окатило ледяной волной, смывшей все живое тепло. Об этом говорит Арн Виланд? Человек, который ненавидел ведьм всю сознательную жизнь, который шел на все, чтобы их уничтожить?

Он так легко примкнул к «Имаго»? Или это цель, которая оправдывает средства?

— Я тебя не совсем понимаю, — призналась я. — Мне кажется, ты очень легко ко всему отнесся. Просто принял ситуацию и поплыл в ней, и это странно.

— Скажи еще, что это тебя пугает, — улыбнулся Виланд. Мягко скользнул пальцами по моему лицу, словно пытался запомнить его. По телу побежали мурашки, стало еще холоднее — но где-то далеко в этом холоде медленно поползли зеленые языки пламени.

— Пугает, да, — призналась я. — Это не похоже на того Арна Виланда, которого я встретила в Тихих холмах. Кстати… — я посмотрела по сторонам, но не заметила ничего подозрительного, и едва слышно спросила: — Здесь есть прослушка?

В таких местах обязательно полно жучков. Люди, похожие на Дедрика Готтлиба, ничего не пускают на самотек.

— Ну разумеется, — ответил Виланд так, словно речь шла об элементарных вещах. — Под кроватью. Видимо, Готтлибу крайне интересно, как именно мы займемся любовью и в каких позициях.

Я даже поперхнулась от неожиданности. Нет, все понятно, мы взрослые люди, а опасности и страшные приключения сближают, так что к этому все и шло, но все же…

Нет, я действительно растерялась — особенно от того, насколько спокойно Виланд говорил об этом. И ему понравилась моя растерянность: Виланд улыбнулся и сказал:

— Я набросил на них морок, наш разговор они не запишут. И не смотрите на меня так, доктор Рихтер, я начинаю вас бояться, — окончательно насладившись выражением моего лица, он добавил уже серьезно: — Но Готтлиб уверен, что ты моя любовница. Иначе с чего бы мне везде тебя прикрывать?

Я нахмурилась. В общем-то, такое положение дел тоже было предсказуемо.

— Возможно, потому что я могу помочь Кире? — предположила я. Махнула рукой. — Арн, расскажи, каков твой план. Что нужно сделать?

За окном сгустилась тьма. Свет лампы становился тише, словно намекал, что обитатели здания должны отправляться на боковую. Виланд по-прежнему обнимал меня так, будто у него никого не было ближе и нужнее.

Мне было больно — и в то же время легко. Мне хотелось, чтобы подозрения Готтлиба на наш счет оказались справедливыми — и я понимала, что это может все разрушить.

— Я собираюсь узнать все подробности, — произнес Виланд. — Войти в доверие к Готтлибу и его спонсорам. Собрать о них информацию, даже, возможно, завербовать для «Имаго» каких-нибудь ведьм. Вывезти отсюда Киру и ребенка. А потом я собираюсь все это уничтожить, — он сделал паузу и добавил: — Чтобы ничего не осталось.

Чего-то в этом роде я и ожидала. Внутренний голос усмехнулся с интонациями Ульриха: он хочет вывезти сестру и племянника. Ты не входишь в этот список.

Неважно, подумала я. Все это не имеет значения.

— Ты думаешь, у тебя получится? — недоверчиво спросила я. — Не победить, нет. Хотя бы выжить?

— У нас, — уточнил Виланд, и его рука плавно двинулась по моему боку, поднимая рубашку. — Я же говорил, что не оставлю тебя.

И зеленое пламя охватило нас и поднялось до небес. Я горела в нем, но не чувствовала боли. В мире ничего не осталось, кроме нас и такого простого и всепоглощающего стремления — соединиться с этим человеком, стать его частью, познать его тело и душу.

Все во мне звенело так, что я боялась, что перестану дышать. Мы избавились от одежды, и, покорно откинувшись на спину, я поплыла в волнах того обжигающего наваждения, что почти заставляло терять разум.

Я наконец-то вернула то, что утратила много лет назад. И моя сказка наконец-то стала не страшной, а счастливой. А потом в животе содрогнулся и лопнул огненный шар, и от накатившей волны наслаждения я почти потеряла сознание.

В глазах потемнело.

Шторм закончился. Волны мягко вынесли нас на берег.

***

Я проснулась от того, что пальцы Виланда мягко поглаживали мою щеку. В первые минуты после пробуждения, пока и тело и разум еще парили в блаженном спокойствии, я улыбалась от тепла чужих объятий и нежности, а потом подумала: если бы неделю назад мне сказали, что я проснусь в одной постели с Выродком Арном Виландом, то я бы рассмеялась тому человеку в лицо.

— Не спишь, — негромко сказал Арн, и по голосу я поняла, что он улыбается. — О чем думаешь?

Это было не по правилам. По правилам мне следовало бы не засыпать в его руках, уткнувшись лицом в грудь и ловя биение его сердца. По правилам ему не следовало задавать таких вопросов. В своих прежних отношениях он поднимался раньше партнерши на одну ночь и к ее пробуждению уже уходил, и больше они не встречались.

— Если бы мне кто-то сказал, что мы с тобой займемся любовью, я бы ему не поверила, — призналась я.

Невольно вспомнился мой первый приезд в Тихие холмы, когда Арн встретил меня в саду. Холодный, запечатанный своим горем, способный видеть во мне только врага и в то же время инструмент для своих целей.

Кем я стала для него теперь? Кем мы оба стали?

— Ну, я бы тоже не поверил, — усмехнулся Арт. — Но тем не менее…

Его рука мягко скользнула по моему плечу, пальцы быстро пробежались по соску левой груди и двинулись ниже, к животу. Но до того, как мы решили не тратить блаженные утренние часы даром, я все-таки сказала:

— Пообещай мне одну вещь, Арн.

— Любую, — ответил он, и быстрая россыпь поцелуев рассыпалась по моей груди и потекла туда, где тело уже отвечало на чужую ласку, становясь горячим и послушным, как глина в руках мастера.

— Когда ты не сможешь сопротивляться, — выдохнула я, — то скажи мне об этом.

Арн понимающе кивнул, и в следующие полтора часа нам было не до разговоров.

Потом, одеваясь и глядя на себя в зеркало в ванной, я думала о том, что за последнюю Виланду пришлось пережить слишком много. Постоянный контакт с ведьмой, с которой он сам снял печать, очередное похищение сестры, предательство друзей и, в качестве вишенки на торте, новость о том, что он сам родился ведьмаком.

Он запечатал в себе свои чувства и загнал их в самую глубину души. Но там, во тьме, они по-прежнему были живы. Пусть Виланд запретил им говорить, пусть он заверил себя в том, что цель оправдывает средства — однажды мог случиться взрыв.

И я надеялась, что в тот момент буду рядом.

Потом мы вышли в коридор, и я увидела, что дверь в мою комнату приоткрыта. Дурное предчувствие тотчас же царапнуло меня по голове и сказало, что, проведя ночь в постели Виланда, я сумела избежать неприятностей.

— Странно, — сказала я. — Точно помню, что закрывала дверь.

Мы заглянули в комнату — никого. Мои вещи лежали на стуле, как раз там, где я их оставила. Виланд прошел по комнате и вдруг запрокинул голову к потолку и несколько раз резко втянул воздух, словно брал след.

— Ульрих, — произнес он и внезапно оскалился, будто на миг действительно превратился в хищника, который почуял добычу и теперь готов мчаться за ней, не разбирая дороги. Сомкнуть челюсти на шее, почувствовать вкус крови, которая наполняет рот.

— Предсказуемо, — сказала я, взяв Арна за руку, и почти вытащила его из комнаты. — Знаешь, сейчас лучше делать вид, что ты успокоился, и вы вместе делаете общее дело. Готтлибу это понравится. Его спонсорам — тоже. И ты станешь ближе к своей цели.

Он мрачно кивнул. Когда мы шли к лифту, я чувствовала, как в Виланде пульсирует сила — тяжелая, темная.

Выживем ли мы, если будет взрыв?

Сейчас в Виланде не осталось ничего от человека, с которым я провела ночь. Любящий, нежный, искренний мужчина исчез без следа. Хотя… сейчас он ненавидел Ульриха вполне искренне.

Лифт вынес нас в просторный холл на первом этаже, где шла самая обычная деятельность крупного медицинского центра. За полукруглой стойкой регистрации стояла секретарша, разбирала красные и зеленые папки и одновременно говорила по телефону, какие-то люди, одетые в такие же белые рубашки и брюки, как и мы с Виландом, спешили по делам, изредка заворачивая к автомату с кофе — словом, шла та жизнь, которая выглядела спокойной и привычной.

И не скажешь, что мы находимся в глухом лесу.

От группы людей отделился мужчина, в котором я не сразу, но узнала Хаммона — настолько приличным, почти цивилизованным он выглядел после всех вчерашних приключений. Подойдя к нам, он взял меня под локоть и, старательно не глядя в сторону Виланда, произнес:

— Идемте, доктор Рихтер. Вас ждут в лаборатории.

— В какой лаборатории? — мрачно осведомился Виланд, который явно не хотел меня отпускать, особенно с таким спутником, как Керн Хаммон.

— Не имею права докладывать, — так же мрачно сообщил Хаммон, по-прежнему не глядя на Виланда, и мы быстро пошли по коридору мимо одинаковых светло-серых дверей с номерами. Мелькнула табличка «Отдел некроформирования», и я вздрогнула.

— Куда мы все-таки идем? — поинтересовалась я. Хаммон открыл передо мной дверь и, пропустив меня на лестницу, ответил:

— Здесь нет прослушек. Расскажи, что я должен сделать, когда…

Я поднялась на несколько ступенек так, чтобы стоять выше Хаммона. Он смотрел на меня так, словно я одна на всем свете понимала его и могла спасти.

— Готтлиб знает? — уточнила я. Хаммон кивнул.

— Он все про нас знает. Так что?

— Ты понимаешь, что они с Ульрихом могут снять любую твою защиту? — спросила я. Хаммон сокрушенно кивнул. Должно быть, вспомнил наше с ним общение в гостиничном номере Бьюрена.

— Я поставлю блок, — сказала я, вспомнив одно из заклинаний Кодекса Зигфрида. — Но ты сегодня же должен уехать отсюда в столицу. Сможешь?

Хаммон снова кивнул. Он готов был убраться к черту на рога, не то, что в столицу, лишь бы подальше от Ульриха.

— Блок сработает, когда ты въедешь в город, — продолжала я. — А в столице ты пойдешь по адресу… — я прищурилась, вспоминая. — Улица маршала Хотти, восемнадцать. Потребуешь аудиенции у генерала Хайнса…

— Смеешься?! — лицо Хаммона дрогнуло, изменилось так, будто он доверял мне, а я плюнула ему в лицо. Собственно, у его хозяев это была привычная манера поведения. — Я в международном розыске, твой генерал Хайнс меня там же за задницу подвесит.

Где-то хлопнула дверь, но на лестницу никто не вышел.

— Ты скажешь ему вот что, — ответила я, не обращая внимания на слова Хаммона. — Доктор Рихтер передает привет Томату на память о Глохенхайме. Напоминает, что однажды он обещал ей любую помощь. Керн Хаммон ее связной, он нуждается в защите и помощи. Скоро я подам знак для действия по форме «Гутта».

Хаммон послушно повторил все, что я ему сказала. У генерала Хайнса была кличка Томат — при малейшем волнении он краснел так, что делался похожим на спелый помидор. Проект, в котором я работала, назывался «Глохенхайм», но всего этого Хаммон, конечно, не знал.

Но этого было достаточно, чтобы защитить его и спасти нас. Что бы ни задумал Виланд, я все равно хотела подстраховаться.

— Томат — это и есть тот генерал? — уточнил Хаммон. Я кивнула.

— Да, но если ты кому-нибудь об этом скажешь, он точно повесит тебя за задницу.

— Понятно, — ответил Хаммон. — Ладно, надеюсь, все получится. Это и правда невыносимо. Что я должен сделать?

Я вопросительно подняла бровь.

— Для чего?

Хаммон одарил меня сердитым взглядом. Я подумала, что напрасно дразню его. Такие, как Хаммон, способны нарезать таких, как я, на ломтики, а потом завялить и съесть с пивом.

— А, блок. Я его уже поставила. Чувствуешь холодок в голове?

Хаммон нахмурился и вдруг улыбнулся, словно ему вдруг сделалось настолько легко, что он готов был оторваться от земли. Я понимающе кивнула: заклинание внутреннего слова действовало именно так. А блок, который не позволит никому из хозяев «Имаго» отследить его, действительно включится в тот момент, когда Хаммон въедет в город.

Мне нужно было подстраховаться.

— Да, — улыбка Хаммона стала еще шире. — Чувствую. Я все сделаю, не волнуйся.

— А генерал Хайнс обеспечит тебя убежищем, — ответила я. — Что теперь?

Мы поднялись на третий этаж и вышли в широкий белый коридор, в котором было всего две двери. Хаммон подошел к одной из них и негромко произнес:

— А теперь держись. Удачи.

За дверью располагался просторный кабинет, отдаленно напоминавший стоматологический. Такое же большое кресло с нависшими над ним тонкими щупами из незнакомого мне оборудования, большой стол врача с открытым ноутбуком, шкафчик с инструментами и препаратами. За столом расположился Готтлиб — увидев меня, он обернулся и доброжелательно произнес:

— А, дорогая Инга! Наконец-то!

Дверь бесшумно закрылась, и я обреченно подумаю, что бежать некуда. Возможно, когда генерал Томат приедет в этот лес, то найдет лишь тень без лобных долей мозга вместо меня.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовалась я, стараясь говорить, как можно спокойнее. Готтлиб улыбнулся и произнес:

— Окончательно привести вас в «Имаго». Привести к совершенству, доктор Рихтер. Садитесь.

Делать было нечего. Я села в кресло, вольно вытянула ноги и осведомилась:

— Тут что, зубы лечат?

Готтлиб вопросительно поднял бровь. Возможно, он ожидал другого вопроса и иной реакции.

— У вас болят зубы? — ответил он вопросом на вопрос. Я развела руками.

— Слава богу, нет. Но обстановка похожа.

Готтлиб усмехнулся. Пробежался по клавишам, и на экране ноутбука открылся текстовый файл, украшенный моей фотографией. Официальное инквизиционное досье — когда-то я очень хотела заглянуть в него.

Потом мне стало все равно. Я не узнала бы о себе ни нового, ни хорошего.

— Доктор Инга Рихтер, ведьма уровня Каппа, — произнес Готтлиб. Сдвинул очки на кончик носа и вдруг действительно стал похож на доброго врача. — Не буду ходить вокруг да около. Вы интересны для «Имаго» по двум причинам. Вас можно трансформировать в ведьму более высокого уровня — это первое. С Каппой мы еще не работали. А второе — вы нравитесь своему куратору, а это никогда нельзя недооценивать. Понимаете?

Надо было сориентироваться как можно скорее и не наделать при этом ошибок. Да, я нравлюсь Ульриху, он говорил об этом в открытую. Да, Готтлиб уже предлагал мне скачок в уровне, и я отказалась.

Но теперь…

Я вдруг подумала, что Готтлиб может сделать меня человеком — но только человек Инга Рихтер вряд ли на что-то сгодится ее старым знакомым в министерстве обороны. И случись что, ее никто не будет вытаскивать из неприятностей.

Вспомнилось, как Ульрих советовал любым способом отбояриться от предложений Готтлиба. Но сейчас, сидя в его кабинете, я понятия не имела, как это сделать — и нужно ли это делать.

— Понимаю, — кивнула я. — Но вроде бы вам понравилась решимость Арна Виланда? И его желание занять место Ульриха в «Имаго»?

Готтлиб негромко рассмеялся.

— Знаете, как говорят на востоке, знакомый бес лучше незнакомого. Я пока плохо представляю, как именно господин Виланд сможет заменить Ульриха. Он решителен, во многом фанатичен, но этого все-таки недостаточно.

Все правильно. Выродок Арн был свирепым псом, который охотился на ведьм. Такова была его слава и жизнь. Его не считали тем, кто способен хитрить и добиваться своей выгоды.

Иногда прямолинейность и предсказуемость становятся грехом.

— Хорошо, — кивнула я и указала на аппарат, который нависал над креслом. — Это больно?

Готтлиб усмехнулся. Ему нравилась моя решимость, и я видела, что пока все идет так, как надо. На самом краю моего сознания подрагивала золотистая нить: Хаммон попрощался с «Имаго», и его внедорожник ехал через лес к границам заповедника.

— Раньше было больно, — ответил Готтлиб. — Когда я только начинал, приходилось работать вручную. А сейчас так, легкий дискомфорт. Как будто вас обстрекало крапивой.

— Кто вы сами, доктор Готтлиб? — поинтересовалась я. — Если уж я ложусь под ваш аппарат, то имею право на правду.

Он понимающе кивнул. По панели на аппарате пробежали красные огоньки, налились зеленым. Кабинет наполнила приятная музыка — что-то расслабляющее, восточное.

Это действительно было предложение, от которого невозможно отказаться. Если бы я стала упрямиться, то меня принесли бы под этот аппарат насильно. Готтлибу нужна моя покорность, и готовность к совместной работе — залог моего выживания.

— Я был ведьмаком уровня Мют, — ответил Готтлиб, мечтательно улыбнувшись. — Потом все убрал, добавил метарола. А потом избавился и от него, стал человеком. Впрочем, оставил себе ряд нужных способностей.

— Ученые всегда проводили эксперименты на себе, — сказала я, чувствуя, как волосы по всему телу вдруг выпрямились ершом. Вроде бы ничего особенного не происходило, но мне казалось, будто во мне что-то плывет.

Или я сама превратилась в огромную рыбину, которая скользит в толще неведомых вод?

Музыка сделалась громче — какое-то время в мире не было ничего, кроме музыки и воды. И я плыла, и все во мне плыло, и я была рыбой, которой предстояло выйти из океана и покорить сушу.

Вот чем была магия — океаном. Если бы Арн был здесь, то наверняка чувствовал то же самое. Вспомнилась ночь, которую мы провели в объятиях друг друга, вспомнилось все, что он делал для меня с момента нашей встречи, и я вдруг испугалась, что забуду обо всем, когда преображение завершится.

«Я не люблю тебя. Но я за тебя боюсь».

Голос Арна прозвучал настолько отчетливо, будто он стоял рядом с креслом. Я попробовала посмотреть, но не увидела ничего, кроме волн.

— Арн? — позвала я. — Ты здесь?

— Инга? Где ты? Почему я тебя слышу? — спросил Арн и вдруг осекся. Я испугалась, что неуловимая связь между нами исчезла, но он вдруг произнес: — Готтлиб тянет тебя к уровню Мют и… нет. Ты уже Окулус. И рост продолжается.

Я по-прежнему ничего не чувствовала. Просто плыла в воде и музыке, мне не было ни страшно, ни больно. Но в голосе Арна звенел страх.

— Окулус, — повторила я. — Редкая рыба, да?

Можно было и не спрашивать. Ведьмы уровня Окулус почти не встречались в этом веке. Исключительная редкость, недостижимое могущество — и разрешение на незамедлительное убийство, если ведьма совершит ошибку.

Я могла бы пускать реки вспять и переставлять местами города. И получила бы пулю от Ульриха.

«Сейчас самое время испугаться», — подумала я, но страх так и не пришел. Зато в груди возникло какое-то неудобное, давящее ощущение, словно кусок встал поперек желудка. Вода забурлила, вскипела, и меня стало бросать на волнах, как игрушку.

— Инга! — услышала я крик Арна. — Он тебя тянет на Эпсилон! Инга, сопротивляйся!

Выродок Арн Виланд никогда не мог бы кричать с таким страхом. Он никогда бы не боялся за меня, потому что всю жизнь убивал ведьм, а не щадил их. Так какая ему разница, что я стану Эпсилоном — чистым безумием, которым владеет лишь бескрайняя, неутолимая жажда уничтожения?

— Инга… — произнес Арн. Его голос прыгал и дробился у меня в ушах, он говорил и говорил, но слова уже не имели смысла. Я стала тем существом, которому не нужно речи.

Я стала тем, кто говорит на языке древней тьмы и смерти.

Вода бурлила, и волны расступались. Меня наполнял огонь и ярость. Меня тянуло куда-то вверх — я ничего не видела, но чувствовала, что там — моя добыча. Там мягкие и безопасные двуногие существа, на которых я буду охотиться. У них нежное мясо и густая сладкая кровь, у них хрупкие кости, которые так приятно будет разгрызать…

— Инга.

Что такое инга? Кто такая инга? В висках шумела и пульсировала кровь, чужой голос причинял боль, чужая сила куда-то тащила.

— Инга. Возвращайся. Ты нужна мне, слышишь? Инга, я тебя люблю.

И в следующий миг я очнулась в кресле Готтлиба — трясущаяся, насквозь промокшая от пота, оглохшая. Готтлиб, нависавший надо мной, упирался ладонями в подлокотники и выглядел так, словно это не меня, а его только что протащило на уровень…

— Хиат, — произнесли мы в один голос, и Готтлиб выдохнул, всматриваясь в мое лицо:

— Я планировал остановиться на Окулусе. Что вы помните, доктор Рихтер?

— Воду, — выдохнула я. Мне по-прежнему казалось, что эта вода до сих пор плещется во мне, обнимает, влечет куда-то… Готтлиб понимающе кивнул.

— Все верно. Странно, что вас вытянуло настолько высоко. Уровень Хиат — уникальная вещь. Я встречал такой только один раз.

Уникальная вещь. Все верно. Я не человек — я лишь инструмент для достижения чужих целей.

И как смешно, что человека во мне увидел только Выродок Арн. Смешно и как-то нелепо, что ли.

Волны сомкнулись надо мной, и наступила тьма.

***

Первым, что я услышала, когда начала приходить в себя, был голос Ульриха:

— …исключительной ценности. Да. Когда вы в последний раз видели ведьму уровня Хиат?

Вместо ответа я услышала дальний шум воды и испугалась, что преображение начинается снова. Чья-то рука прижала мое запястье к прохладной ткани простыней, и Ульрих произнес:

— Да. Проваливается. Не контролирует уровень. Ладно, перезвоню.

Ладонь стало жечь. Я открыла глаза и увидела белые стены своей комнаты и Ульриха, который сидел на краю кровати и с заметным усилием вдавливал свою ладонь в мою. Над нашими руками парили завитки зеленого тумана, складывались в знакомую вязь.

Он снова ставит печать?

Меня бросило в жар — такой жестокий и пронизывающий, что в самом его сердце таился холод. На какое-то мгновение боль в руке закрыла весь мир. Я вскрикнула, попыталась отдернуть руку — Ульрих бросил на меня свирепый взгляд и прорычал:

— Тихо!

Я зажмурилась. Боль в руке все нарастала, печать проникала под кожу, и ощущение волн, что до сих пор мягко качали меня, постепенно отступало. Что-то во мне закручивалось огненными спиралями, сопротивлялось, пыталось отбросить Ульриха в сторону — но он не сбавлял напора, и пламя, что поднималось во мне ревущей стеной, улеглось и растаяло.

Зеленый дым наполнил комнату непроницаемой завесой и вдруг растворился, словно его и не было. Я обмякла на кровати, завороженно глядя, как пылающие нити печати втягиваются под кожу. Ульрих провел ладонями по лицу, стирая пот.

— Готово, — негромко произнес он. — Потерпи, сейчас будет полегче.

Он был бледен и выглядел так, словно весь день работал на стройке, таская камни. Должно быть, это требует немало сил — обуздать ведьму уровня Хиат. К тому же, Ульрих никогда этого не делал.

Его некому было обучить. Но он справился.

— Готтлиб об этом знает? — поинтересовалась я. Ульрих покосился на меня, не понимая, о чем я говорю, а потом кивнул и ответил:

— Знает. Сам попросил меня об этом.

Это уже становилось интересным. Готтлиб попросил Ульриха поставить мне печать и вновь сделаться моим куратором — а Виланда просто аккуратно отстранили. Вряд ли даже поставили в известность о том, что со мной сделали.

Знакомый бес лучше незнакомого. Готтлиб не доверял Виланду — и правильно делал. Я бы очень сильно удивилась, если бы он поступил иначе.

Нас допустили в «Имаго». Но еще не факт, что нам разрешат пройти дальше стойки регистрации.

— Где Виланд? — спросила я. Ульрих криво усмехнулся. Осторожно, словно боялся спугнуть, дотронулся до моей щеки — прикосновение отдалось ударом тока по всему телу.

И вот теперь мне стало по-настоящему страшно — тем страхом, который поднимается из первобытных глубин души, не подчиняется разуму и не дает дышать. Я попробовала пошевелиться — и не смогла. Тело сделалось каким-то тяжелым, неловким и чужим.

— Как я и говорил, — произнес Ульрих, не сводя с меня пристального взгляда. — У сестры. Готтлиб разрешил им встретиться.

— Как себя чувствует Кира? — спросила я, неотрывно глядя в лицо Ульриха. Пока мы смотрели друг на друга, он ничего со мной не делал, и я боялась разорвать этот контакт.

Я понимала, что Ульрих добивается того, чего хочет. И сейчас, после той ночи, что была у нас с Арном, это было действительно невыносимо.

— Отлично, — улыбнулся Ульрих. — Я же говорил, волноваться не о чем. Готтлиб стабилизировал ее сознание, она прекрасно себя чувствует. И с ребенком все в порядке. Наш друг получил свое, и, я полагаю, теперь он счастлив.

Ну разумеется. Именно за этим Виланд и проделал такой долгий путь. На какое-то мгновение мне сделалось обидно. Арн нашел сестру, родного человека, а Кира нашла разум. И только я осталась одна — и меня, к тому же, изувечили.

Сейчас я могла воспринимать рост уровня только как увечье, с которым мне предстояло жить дальше.

Я закрыла глаза. Усилием воли взяла себя в руки. Все было правильно, все шло так, как и должно было идти. Пальцы Ульриха по-прежнему гладили меня по щеке — вот это казалось мне намного опаснее.

— Может, уберешь руку? — предложила я. Попробовала сесть, и, к моему удивлению, это у меня получилось. Ульрих не удерживал — просто отстранился. Смотрел на меня, и в его глазах плавали веселые искры.

— У меня исключительно серьезные намерения, — заверил куратор. Я усмехнулась, показала ему ладонь.

— Разумеется. Уровень Хиат подлежит уничтожению сразу после вычисления. В нашей ситуации, наверно, ежедневному контролю куратора.

Во мне все дрожало и звенело. Я чувствовала, чего сейчас хочет Ульрих, и собиралась отбиться от этого любой ценой. Не ради возможного будущего с Арном — я понимала, что во многом наша ночь была лишь средством сбросить напряжение.

— Правильно, — улыбнулся Ульрих. Протянул руку, с какой-то семейной заботой застегнул пуговицу на моей рубашке. — Так что нам с тобой теперь предстоит исключительно близкий контакт.

Конечно. Именно к этому все и шло. Я знала о ведьмах, которые спят с кураторами за ряд приятных привилегий, но никогда не собиралась входить в их число.

— Вы берете женщин исключительно силой, господин Ванд? — нарочито равнодушно спросила я. — Или шантажом?

Ульрих усмехнулся. Его взгляд сделался спокойным и холодным, как у человека, который всегда добивается того, чего хочет.

— Напрасно вы так, доктор Рихтер, — сухо сказал он. — Я всегда относился к вам с исключительным уважением.

Мне захотелось расхохотаться в голос. Уж чего-чего, а уважения в наших отношениях никогда не было. Инквизитор по определению не уважает ведьму, он просто использует ее, когда…

В ушах поднялся шум, и комната соскользнула в сторону. Когда я опомнилась, то обнаружила, что Ульрих лежит на кровати, а я успела оседлать его и вжать его руки в сбившиеся простыни.

И в этом не было ничего от страсти. Я стала хищником, а Ульрих жертвой — и я готова была рвать его глотку, а он это прекрасно понимал.

— Ты мой куратор? — голос, прозвучавший в комнате, был хриплым и холодным, чужим, не моим. — Курируй. Будем делать общее дело, раз мы с тобой такие хорошие друзья. Мы друзья, да?

Я не видела — чувствовала, как надо мной плывут зеленые искры. Ох, если мой друг генерал Хайнс увидит, в кого меня превратил Готтлиб — из шкуры вон выпрыгнет, лишь бы заполучить такую силу.

— Конечно, — ответил Ульрих. Мягко, спокойно, чуть ли не ласково — то ли он сразу понял правила игры, то ли искренне наслаждался тем, что происходило. — Мы друзья, Инга.

Мне вдруг захотелось укусить Ульриха за щеку. Просто ради того, чтобы попробовать на вкус его кровь.

— А раз мы с тобой такие друзья, — прохрипела я, не выпуская его рук, — то и давай дружить. И я тебе яйца оторву, если ты меня хоть пальцем тронешь. Понял?

По стене протянулась густая темная тень — что-то горбатое, жуткое, не имеющее отношения к человеку. Ведьма уровня Хиат.

Ужас, накативший на меня ледяной волной, был таким, что я едва не потеряла сознание. Не знаю, как я удержалась. Не знаю.

— Я понял, — ответил Ульрих с прежним спокойствием. — Я все понял, Инга. Мы договорились.

Я выпустила руки куратора, сползла с него и скатилась с кровати на пол. Больше всего мне хотелось сейчас забиться под эту кровать, закрыть голову и никогда оттуда не выбираться. Спрятаться, скрыться — как бешеное животное, которое забивается во тьму, прячась от людей и зная, что скоро бросится на них.

Во мне сейчас плескалось безумие, и я боялась, что не смогу удержать его. Еще немного — и я потеряла бы себя и никогда не смогла бы вернуть. Я стала бы тем изувеченным несчастным существом, которому место лишь в закрытой палате психиатрической клиники.

Для меня все закончилось бы и никогда не воскресло.

Кажется, я заскулила от страха. Сунула в рот кончики пальцев, прикусила. Надо опомниться, Господи, надо опомниться и не сойти с ума, я же смогу, я справлюсь, я по-прежнему Инга Рихтер, а не горбатое чудовище…

— Инга! Ох ты ж дьявольщина… Ну ничего, ничего, это бывает. Сейчас, потерпи.

Ульрих выволок меня из-под кровати, привалил к стене, как мешок тряпья или манекен. Не осознавая до конца, что делаю, я протянула ему вторую руку.

— Печать, — прошептала я. — Ульрих, ставь вторую печать. Третью, десятую… Удержи меня.

Он понимающе кивнул, и я разрыдалась. Реальность ускользала прочь, стены вырастали до неба и рассыпались каменной крошкой, я больше не была собой, я…

Кругом был лес. Темный, не знавший света, наполненный шагами и голосами тех, кто умер до появления людей. Я шла по узкой тропинке в самое сердце мрака, красная ткань плаща тянулась по земле, и затхлый воздух застревал в легких. Белые тени волков мелькали за стволами. Когда-то так шла и Кира — во тьму, в надежде, что после нее будет свет.

— Еще немного, — услышала я голос Ульриха. — Сейчас сработает. Просто потерпи еще чуть-чуть.

Правую ладонь обожгло, и лес наполнился волчьим воем.