Глава 7

Основоположник гормональной терапии ведьм собирался обедать. Нас провели через гостиную, обставленную дорогой мебелью, в большую светлую столовую, и молодой человек в белой рубашке и брюках, похожий не на официанта, а на санитара из хорошей частной клиники, тотчас же принялся выставлять на стол тарелки и стаканы. Когда мы с Виландом сели, то трое таких же молодых людей встали за нашими спинами.

Значит, Готтлиб нас боялся. Мы могли отколоть какой-нибудь номер, который бы пришелся ему не по вкусу. И тогда эти обаятельные молодые люди нас обезвредят.

— Значит, Инга Рихтер, — проговорил Готтлиб, когда в тарелки разлили куриный суп-пюре с сухариками. — Как себя чувствуете после снятия печати?

— Честно говоря, мне постоянно хочется есть, — с улыбкой призналась я, взяв ложку. — А так — ничего особенного. Как обычно.

Готтлиб рассмеялся — словно стекляшки по полу рассыпали. Он выглядел вполне миролюбиво, но за этой спокойной внешностью чувствовалось существо, которое не имело отношения к людям. Мне казалось, что на меня смотрит огромная рептилия, и маска человека, наскоро прилепленная к чешуе на месте лица, вот-вот спадет.

Губы Готтлиба дрогнули в улыбке, словно он догадался, о чем я думаю. Я почти увидела, как за стеклышками его очков моргнули желтые глаза с темными вертикальными зрачками.

— Тогда приятного аппетита! Кстати, как вы отнесетесь к тому, чтобы ваш уровень Каппа превратился, допустим, в Мют?

Я смогла проглотить суп и не подавиться им от удивления. Ведьмы уровня Мют — это обязательная регистрация, ежедневный контроль куратора и еженедельное обновление печати.

Они сильны. В кодексе Зигфрида было несколько заклинаний специально для них — таких заклинаний, которые могли бы перевернуть мир или уничтожить его в прямом смысле слова. Если бы на моего знакомого в министерстве обороны работала ведьма уровня Мют, то работа шла бы в десять раз быстрее.

Я вспотела, сердце забилось часто-часто, а руки сделались ледяными.

— Я, пожалуй, откажусь, — вздохнула я, прилагая невероятные усилия, чтобы выглядеть спокойной и уравновешенной. — Предложение, конечно, щедрое, но я не хочу каждый день видеть Ульриха Ванда.

Готтлиб откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и сладко улыбнулся. Ни дать, ни взять — дедушка, который доволен оценками в дневнике любимой внучки. Впрочем, считать этого человека плюшевым добряком — самая большая ошибка, которую только можно совершить.

— Хорошо, хорошо, — произнес он. — Ну а если вы станете обычным человеком? Избавитесь от кефамина и заживете самой тихой и спокойной жизнью. Вас пригласят на зарубежную конференцию, а вы не станете переживать, даст ли куратор разрешение на выезд. Просто купите билет и сядете в поезд. И рамка на вокзале больше никогда не мигнет зеленым.

Я отложила ложку. Посмотрела на Готтлиба, пытаясь понять, о чем он сейчас думает. Ни о чем — только о том, что он знает обо мне почти все.

Та конференция была очень важна. Мне прислали приглашение, дело было лишь за тем, чтобы получить разрешение от куратора. Я пришла к Ульриху, и он, выслушав мою просьбу, весело ответил:

— Нет. Никуда вы не поедете, доктор Рихтер.

От этих слов что-то во мне оборвалось. Я пыталась взять себя в руки, попробовать переубедить его, но какое-то время могла лишь беспомощно открывать и закрывать рот. Это было как пощечина. Как удар в живот. Как…

Это была лишь игра с живым человеком. А Ульрих любил со мной играть.

— Почему? — все-таки спросила я.

— Потому что я хочу, чтобы вы никуда от меня не уезжали, — с прежним весельем в голосе признался Ульрих, но я видела, что он говорит серьезно. — Уедете, захотите там остаться, найдете нового куратора. А меня это очень расстроит.

Тогда я разрыдалась — так, что Ульриху пришлось отпаивать меня каплями авентина. Когда я успокоилась, он сказал, что пошутил, выписал мне разрешение и пожелал удачной поездки и счастливого пути.

И это была лишь одна из его «невинных шалостей». А теперь Готтлиб говорил, что все может измениться, и я буду жить без всякого участия инквизиции в моей жизни.

Я посмотрела на Виланда — он сидел напротив меня и не отрывал взгляда от стола. На мгновение мне показалось, что Виланд укутан чем-то непроницаемым, и этот плотный кокон не позволял к нему прикоснуться.

Я моргнула, и наваждение исчезло.

— Как доктор Хаунд? — осведомилась я, стараясь, чтобы мое волнение не прозвучало в голосе. Виланд был прав: здесь и сейчас мы должны быть непробиваемо спокойны.

Готтлиб грустно усмехнулся.

— Бедная Эмма… Мне очень жаль, что так вышло. Она была хороший человек и хороший врач. Правда, Арн?

Виланд угрюмо посмотрел на него и ответил:

— Я не подпустил бы к сестре плохого человека и плохого врача. Кстати, где Кира?

Готтлиб снова рассмеялся. То ли ему нравилось отыгрывать роль этакого милого душеньки с неприятной физиономией, но славным характером, то ли мы действительно забавляли его.

— С Кирой все в порядке, Арн, не волнуйтесь вы так! Кстати, что это на вас наброшено?

Значит, мне не показалось, и Виланд действительно закрылся от нашего радушного хозяина.

— Ангельский плащ, — ответил Виланд. — Но с моей легкой корректировкой.

Готтлиб откинулся на спинку стула и посмотрел на Виланда с искренним уважением. Когда он заговорил, то в его голосе больше не было ни капли веселья.

— Очень серьезно, очень. Впрочем, сын Эрны Виланд всегда подавал большие надежды.

Виланд не изменился в лице, хотя Готтлиб, возможно, полагал, что упоминание о матери заставит его нервничать.

— Вы знали мою мать, — равнодушно произнес он. Готтлиб кивнул.

— Вы меня не помните, конечно. Вам было всего восемь дней, когда мы с вами встретились в первый раз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я отчетливо увидела, как над головой Виланда проплыла искра. Его ноздри дрогнули, пальцы левой руки сжались в кулак и разжались.

— Видимо, я болел, раз понадобился врач, — глухо сказал он. Готтлиб усмехнулся.

— Это такая же болезнь, как у вашей очаровательной спутницы. Когда вы родились, Арн, то кефамин в вашей крови подбирался к ста пятидесяти. Какая норма, помните?

Я никогда не видела, чтобы люди бледнели настолько резко. На мгновение мне показалось, что Виланд вот-вот свалится со стула — в его лице не было ни кровинки, глаза потемнели.

Ведьмак? Он родился ведьмаком?

В ушах шумело. Я чувствовала, как все куда-то плывет, и не могла удержать своего мира.

— Для новорожденных — девяносто, — ответил Виланд. Машинально взял салфетку, принялся разрывать ее на тонкие полоски. Готтлиб недовольно поморщился, но ничего не сказал.

— Совершенно верно, — кивнул он. — Вы были уникальным новорожденным, Арн. О вас сразу же доложили в инквизицию, и им это, сами понимаете, не понравилось. Эрна буквально сбежала с вами из больницы и пришла ко мне.

Я почти увидела мать Арна. Осунувшаяся молодая женщина, которая едва держалась на ногах, прижимала к себе сверток с младенцем. До клиники Готтлиба она добиралась на попутках, вздрагивая от любого необычного звука и постоянно оглядываясь в страхе погони. Ребенок молча смотрел на нее — он словно понимал, что плакать нельзя, и не издавал ни звука, хотя ему было очень страшно.

— Да, меня бы ликвидировали, — проронил Виланд. — И мою мать заодно. Таков протокол. Младенцы-ведьмаки крайне непредсказуемы, и…

Он не договорил. Уткнулся лицом в ладони и какое-то время сидел, не произнося ни слова. В столовой сделалось тихо-тихо.

— Как вспомню, каких усилий мне это стоило… — усмехнулся Готтлиб. Он смотрел на Виланда так, как великий мастер мог бы смотреть на свой шедевр. Виланд и был шедевром. Уникумом. — Но через неделю Эрна вышла из клиники со своим ребенком, и в нем не было ни следа кефамина.

Он помолчал и добавил:

— А вот метарол — был. Восемьдесят семь при норме девяносто.

***

Несколько долгих минут мы сидели молча. Виланд смотрел на скатерть, и его левая рука то сжималась в кулак, то разжималась — так он пытался справиться с волнением. Лицо инквизитора потемнело, на виске запульсировала вена. Он сейчас выглядел так, словно заглянул в ад. В ту тьму, с которой боролся всю жизнь, и которая, как оказалось, была частью его самого.

Я вспоминала приемы первой помощи на тот случай, если Виланда хватит удар.

— Ну будет, будет, — миролюбиво произнес Готтлиб. — Я понимаю, что это потрясает даже такую отважную душу, как ваша. Всю жизнь преследовать ведьм, охотиться на ведьм — и вдруг понять, что изначально вы были ведьмаком.

К моему удивлению, Виланд овладел собой довольно быстро. Когда он заговорил, его голос звучал вполне спокойно.

— Это давние дела, доктор Готтлиб. И они уже не имеют никакого значения. Кем бы я ни был, я всегда буду уничтожать зло.

Готтлиб рассмеялся. Сделал глоток из бокала.

— Отлично сказано, мой дорогой, просто отлично! — одобрил он. — От сына Эрны я не ожидал ничего другого.

Взгляд Виланда был темным и мертвым — лишь он говорил о том, что сейчас творилось у него в душе. Что кипело и горело там — тем пламенем, которое невозможно утолить.

Но он интуитивно выбрал правильное поведение на данный момент. Мы с ним все проработаем потом — а пока надо показать, что выпад Готтлиба не достиг цели.

В конце концов, он мог и врать. Просто ради того, чтобы выбить Виланда из жизни, лишить душевного равновесия и заставить совершать ошибки.

— Потом моя мать работала на вас, — произнес Виланд. — Вы продолжили программу гормональной терапии ведьм. Проект «Имаго» — это ведь он и есть, верно?

Готтлиб откинулся на спинку стула. Я заметила, что охранники напряглись, словно почуяли неладное, или им подали какой-то знак.

— Да, все начиналось как гормональная терапия, — кивнул он. — Когда я понял, какие перспективы это открывает, то засекретил свои исследования. Для этого пришлось официально признать поражение, заявить, что мои эксперименты оказались неудачными… ну и предъявить пару дюжин ведьм с кашей вместо мозга.

Во мне что-то дрогнуло и оборвалось. Я давно успела привыкнуть к тому, что мир к нам жесток, но очередное доказательство этой жестокости заставило меня стиснуть зубы до боли в челюстях.

— Что же было потом? — поинтересовался Виланд. Я видела, что он успокоился — что ж, хорошо. Судьба каких-то там ведьм, которых убили просто ради того, чтобы Готтлиб прикрыл свои делишки, его не волновала и не пугала.

— Потом я продолжил работу, — ответил Готтлиб. — Привлек ряд заинтересованных людей, которые обеспечили развитие проекта, так что могу без ложной скромности сказать, что «Имаго» сейчас работает на полную мощность.

— Ульрих Ванд — система безопасности, — негромко добавила я. — Скажем так, крышует вас со стороны инквизиции.

Готтлиб посмотрел на меня вроде бы добродушно — но от этого взгляда мне захотелось сесть на корточки и закрыть голову руками. Во мне все затряслось, как будто душа превратилась в кисель.

— Верно в какой-то степени. Но его участие в «Имаго» намного глубже и важнее, — ответил Готтлиб так, что было ясно: он меня окончательно оценил и решил держаться не снисходительно, а на равных.

— Поставляет вам талантливых ведьм, — продолжала я. Это было вполне в духе Ульриха. Возможно, поэтому он и велел нам с Виландом сидеть в Абенхайме. Не хотел, чтобы я в итоге добралась до Готтлиба — потому что если бы хотел, я давно была бы в «Имаго».

Готтлиб прикрыл глаза.

— Как приятно работать с такой разумной женщиной, — заметил он. — Да, в том числе и это. У господина Ванда есть доступ ко всем базам данных по ведьмам. И он их использует в нужных целях.

Нужные цели, надо же.

— Нужные цели для кого? — не отставала я. — Что в итоге? Чего вы добиваетесь?

На тонких губах Готтлиба появилась мечтательная улыбка. Почему-то она сделала его лицо пугающим. Так мог улыбаться тот, кто давно мертв, но до сих пор не понял этого.

— Это, конечно, прозвучит излишне пафосно, но я иду к прекрасному миру для всех, — ответил он. — К миру без ведьм и инквизиции. Или к миру, в котором все будут ведьмами, и тогда ваши способности, дорогая Инга, уже никого не напугают. Постепенно «Имаго» придет именно к этому. Уже сейчас мы можем очень многое.

Лицо Виланда дрогнуло, и впервые я испугалась за него по-настоящему. Казалось, еще мгновение — и случится взрыв, такой, который оставит на месте дома Готтлиба лишь выжженную воронку.

— Да, — кивнул Виланд. — Вы уже можете превращать людей в ведьм. Как Киру.

Готтлиб рассмеялся. Махнул рукой.

— Ваша сестра — это еще одно направление нашей работы. Кира во многом уникальна, и жаль, что она смогла сбежать.

Губы Виланда шевельнулись, словно он проклинал или молился. Я подумала, что дела сейчас обстоят намного хуже, чем несколько часов назад в гостинице, после нападения Сумеречника.

Нас проверяли и испытывали. Мне казалось, что мы с Виландом стоим на обледеневшем карнизе и вот-вот сорвемся в пропасть.

— Сбежала? — каким-то мертвым, не своим голосом произнес Виланд. — Когда?

— Когда вы нашли ее в Кавендонских лесах, — ответил Готтлиб. — Мы не отпускали Киру, это был побег. Куколки очень неустойчивы, она смогла отвести глаза всей охране…

— Куколки? — переспросил Виланд. — Так вы называете ваши… человеческие заготовки?

Готтлиб от души расхохотался, и это было так мерзко, что меня передернуло.

Я привыкла работать с мерзостью. В людских душах чего только не свалено. Но сейчас Готтлиб казался мне настоящим чудовищем. Беспросветным монстром.

— Не совсем, — ответил он. — Ваша сестра, как и ваша мать — уникумы. Их организмы содержали нечто, что вы назвали заготовками, а мы называем куколками. Коротко говоря, есть три типа людей: ведьмы, инквизиторы и зауряды, обычные люди. Куколки — это те, кто способен к трансформации. Из зауряда — в ведьму. Из ведьмы — в зауряда. Именно такие уникумы и двигают «Имаго» вперед. Они помогли добавить несколько очень важных элементов в принцип терапии ведьм.

Виланд провел ладонями по лицу. Мне казалось, что над его головой парят оранжевые искры. Я чувствовала его напряжение и понимала: хватит. С него на сегодня хватит, или это может кончиться плохо. Очень плохо.

— Доктор Готтлиб, — сказала я. — Давайте отложим остальные подробности на завтра. Я прошу вас как коллега. На сегодня с нас хватит.

Я сдавалась. Я признавала наше с Виландом поражение — но меньше всего мне нужен был свихнувшийся инквизитор во всей этой заварухе. Готтлиб смерил Виланда оценивающим взглядом и понимающе кивнул.

— Да, вы правы. Сегодня у нас все равно больше нет времени на разговоры. Отведайте желе, оно сегодня изумительное. А потом Керн отвезет вас в центр.

Он сделал еще один глоток из бокала и добавил:

— Вам предстоит неблизкая дорога.

Один из молодых людей неожиданно подошел к столу и, склонившись к Готтлибу, что-то быстро зашептал ему на ухо. Готтлиб выслушал его, расплылся в довольной улыбке и произнес:

— Ну конечно, как я мог забыть! И еще встреча со старым другом! Куда же без нее!

Где-то далеко хлопнула дверь, и в гостиной послышались звонкие уверенные шаги. Я подозревала, какой именно друг к нам идет, и могла сказать точно: таких друзей и даром не надо. Судя по лицу Виланда, он все понял и вполне разделял мое мнение.

Ульрих, который вошел в столовую, выглядел бледным и изможденным. Светлая рубашка и белые джинсы болтались на нем так, будто были на несколько размеров больше, чем нужно. Авария и взрыв не прошли для него бесследно.

Но при этом Ульриха наполняла такая энергия, что я невольно удивилась тому, что она не поднимает его над землей. Над головой моего куратора кружились золотые искры, и я чувствовала, что все это — чужая сила, заемная. Ульрих где-то подпитался, как батарейка.

Или от кого-то. Возможно, от тех ведьм, которых он поставлял в проект «Имаго». Почему бы ему не иметь маленький личный круг, который ему служит не за страх, а за совесть?

На меня тяжелой соленой волной накатил страх. Ударил в голову, скрутил живот — и исчез. Ульрих подавлял, но я могла ему противостоять. Во всяком случае, пока.

Надо было держаться спокойно и с достоинством. Ульрих, возможно, ждет моего страха и мольб о помощи — именно так и должна вести себя ведьма без печати в присутствии куратора, который одним движением пальца способен скрутить ее в бараний рог.

Но я не собиралась доставлять ему удовольствие.

— Надо же. Действительно, старый друг, — произнес Виланд. Он говорил очень спокойно, но я прекрасно понимала, что в любой момент он может броситься на Ульриха. И мой куратор тоже это знал — но держался так, словно ему ничего не угрожало.

Конечно, Готтлиб вряд ли допустил бы драку в своем доме. Поэтому Ульрих мог позволить себе быть спокойным и беспечным, словно он и в самом деле приехал на обед к товарищу.

Я понимала, что Виланду сейчас хотелось сказать очень многое. Например, о том, что все это время он доверял Ульриху, а в итоге по его доверию прошлись в грязных сапогах. Что он метался в поисках единственного родного человека, а Ульрих прекрасно знал, где находится Кира.

Еще и утешал наверняка, мразь. Утешал и смеялся.

Но сильнее всего Виланду хотелось бить. Вгрызаться в глотку Ульриха, подобно бешеному зверю. Разорвать на части. Уничтожить. Я чувствовала, как от него так и брызжет та дикая сила, что способна превратить человека в обезумевшее животное, которым движет только одно: желание грызть и рвать.

Мне захотелось взять Виланда за руку. Просто для того, чтобы он понял, что не один здесь, что рядом есть человек, который поддерживает и разделяет то, что сейчас его терзало и рвало. Иногда это так важно — почувствовать живое.

Но я не сделала этого. Не смогла.

Не знаю, почему.

— Конечно! — широко улыбнулся Ульрих. — Мне пришлось кое-что переиграть, но от этого получится только лучше.

Он сел на свободное место, вальяжно откинулся на спинку стула и произнес:

— И да, мы друзья. Пусть тебе и сложно в это поверить.

Виланд все-таки сорвался. Движение его правой руки было чем-то похоже на легкий жест дирижера — с пальцев сорвался дымный зеленоватый шар и прошил воздух над головой Ульриха. Темные волосы куратора задымились; Ульрих скривился, выругался и нервно провел ладонью по голове.

— В следующий раз брошу ниже, — пообещал Виланд.

Губы Ульриха дрогнули в сладкой улыбке. Он искренне наслаждался тем, как Виланд сейчас горел от ненависти, горя и желания отомстить.

— Тебе что-нибудь говорит имя Штефана Морави? — спросил он. Виланд кивнул.

— Предприниматель. В десятке богатейших людей страны. Видел его в журналах.

Я с трудом сдержала желание присвистнуть по-босяцки от удивления. Вот, значит, с кем Ульрих вел ту непринужденную беседу! Вот кому он настолько дерзко говорил о том, для чего нужна голова!

То, что мы выжили после взрыва, было действительно чудом. Такие люди, как Штефан Морави, все доводят до конца и всегда добиваются нужных результатов.

Сейчас, когда я окончательно осознала, насколько близко мы с Ульрихом в тот вечер были к смерти, мне стало трудно дышать. К щекам прилила кровь.

А Ульрих покосился на Готтлиба — он тем временем смотрел на нас так, словно мы были актерами, которые разыгрывали спектакль — и осведомился:

— Вы уже говорили им о куколках?

Тот кивнул.

— В общих чертах.

— Моя сестра — куколка. Которая стала ведьмой из человека, — едва слышно произнес Виланд. Ульрих кивнул.

— Тогда ты знаешь об «Имаго» почти все, — сказал он и мягко провел ладонью над столом. Над рукой вспыхнуло прозрачное золотистое пламя, и Готтлиб тотчас же предупреждающе воскликнул:

— Друг мой! Вы мне скатерть сожжете!

Ульрих поднял руку чуть выше и произнес:

— Вариантов у нас всего два, дружище. Либо мы через час закапываем твое тело в садике за домом. Либо ты присоединяешься к «Имаго» как объект исследований. У меня есть подозрение, что ты — некое подобие особой куколки, но я должен изучить тебя поподробнее.

Я опустила глаза к скатерти и подумала: только бы Виланд был благоразумен. Только бы он согласился — а там мы бы нашли способ, как выбраться из всего этого. Только бы…

Но сегодня Виланд узнал и сделал слишком много, чтобы оставаться благоразумным.

Первый удар сбросил Ульриха со стула и отшвырнул к стене столовой. Все произошло настолько быстро, что мой куратор и не понял, что в него летит туманный красный шар. Охранники Готтлиба и дернуться не успели — второе движение правой руки Виланда направило в их сторону что-то похожее на золотистое покрывало, которое мгновенно опутало их непроницаемым коконом.

Сейчас передо мной был тот Выродок Арн, который держал в страхе не только ведьм. И в нем не было ничего, кроме ненависти.

— Арн! — вскрикнула я, понимая, что он меня уже не услышит. — Арн, не надо!

Разве какая-то ведьма сможет его остановить?

Пусть молится, чтобы ей не досталось.

Виланд поднялся со стула и потряс рукой — в ней тотчас же сгустились очертания нового шара. В следующий миг он сорвался с пальцев и понесся в сторону Ульриха. Мой куратор поднялся было на колени — но новый удар практически впечатал его в стену.

После такого не выжить. Особенно Ульриху, который еще не оклемался после аварии.

По столовой поплыл удушающий запах гари. Волосы Ульриха дымились, из носа и ушей текла кровь. Теперь он лежал совершенно неподвижно, как сломанная кукла.

«Убит, — с какой-то отстраненностью подумала я. — И Виланд сжег все мосты, уничтожив коллегу. Что будет со мной?»

Ответ был немного предсказуем. Ничего хорошего.

Готтлиб по-прежнему сохранял непроницаемое спокойствие зрителя в первом ряду. Сперва актеры спорили, потом сражались, вот один победил. Виланд взял из держателя салфетку и принялся тщательно оттирать руки.

Он выглядел таким спокойным, что меня в очередной раз пронзил страх. И представление ему нравилось. Возможно, он добивался именно этого: устранить Ульриха и поставить на его место человека с личной заинтересованностью в проекте «Имаго».

Потому что Виланд будет работать не за зарплату и не за чины и звания. Он просто захочет быть рядом с сестрой и матерью.

Потому что любовь — главная сила, которая им движет. А свою ненависть он выразил, растерев Ульриха в порошок.

Осталось только понять, какое место в новой структуре определено мне. И нужна ли кому-то живой ведьма уровня Каппа без печати, бывший психотерапевт.

— Мне кажется, доктор Готтлиб, в проекте «Имаго» новая система безопасности, — произнес Виланд. — В моем лице.

Готтлиб устало вздохнул. Наконец-то поднялся со стула, приблизился к Ульриху и со вздохом простер над ним руку. Не было ни громов, ни молний, ни искр, но мой бывший куратор содрогнулся всем телом и открыл глаза.

Его взгляд был мутным. Неживым. Готтлиб провел над Ульрихом рукой, словно погладил — тот хрипло втянул воздух и еле слышно проговорил:

— Ловко, дружище… Очень ловко…

— Нам пора, — миролюбиво произнес Готтлиб. — Поднимайтесь, Ульрих. Нас всех заждались в «Имаго».

***

Спустя четверть часа мы покинули гостеприимный Бьюрен уже в статусе сотрудников проекта «Имаго».

Виланд ехал во внедорожнике впереди, в компании Готтлиба. Я с Ульрихом и Хаммоном следовала за ними и, глядя, как за окном проносятся аккуратные домики и сады, которые постепенно сменили огороды, поля и перелески, думала о том, что у нас есть, и что с этим делать.

Для начала мы выжили. Постепенно вечерело, длинная стрела шоссе таяла в золотистом свете усталого солнца, и я думала о том, сколько всего нам принес этот день. Встреча с Сумеречником и победа, моя договоренность с Хаммоном, разговор с Готтлибом и сражение с Ульрихом…

Я покосилась в сторону своего куратора. Ульрих дремал, откинувшись на сиденье. Быстрые манипуляции Готтлиба поставили его на ноги, и я невольно задумалась о том, кем на самом деле был доктор Дедрик Готтлиб.

Ведьмак? Непохоже. Мы всегда чувствуем своих.

Еще мы узнали о том, что проект «Имаго» способен усилить ведьму на несколько уровней или вообще превратить в инквизитора, заместив гормоны, как это случилось с Виландом.

А еще — мать и сестра Арна были куколками. Рожденные людьми, они смогли трансформироваться в ведьм.

Я не могла не волноваться за него. Снова и снова повторяла себе: он это переживет, мы это проработаем и пройдем — но даже представить боялась, что именно он сейчас чувствует. Хотя Виланд смог выплеснуть свой гнев и утолить жажду мести. В некотором смысле это было даже хорошо.

— О чем задумалась, Инга? — негромко полюбопытствовал Ульрих. Я покосилась на него: он не открыл глаз и по-прежнему казался спящим.

Я заметила, как напрягся Хаммон, который сидел впереди, рядом с водителем.

— О сегодняшнем дне, — честно сказала я. — В нем было очень много всего.

Хаммон провел ладонью по лицу, и мне показалось, что он пытается от нас заслониться. Ульрих открыл глаза, со стоном сел поудобнее и произнес:

— Я всегда относился к тебе хорошо. Ты мне нравишься, Инга, это правда.

Мне стоило большого труда сохранять невозмутимое выражение лица.

— Какой ответ вы хотите от меня услышать, господин Ванд? — осведомилась я. Ульрих болезненно скривился. Каждое движение по-прежнему причиняло ему боль. Ульрих знатно его приложил. Лицо куратора сейчас напоминало плохо слепленную маску из красной глины.

— Пока я хочу, чтобы ты послушала, — сказал он. — Готтлиб предложит повысить твой уровень. Обязательно, если еще не предложил. Откажись.

На мгновение меня накрыло — мне показалось, что я превратилась в туго сжатую пружину. Избитый и изувеченный, Ульрих все равно мог влиять на меня. С него сталось бы и новую печать поставить — просто для того, чтобы разозлить Виланда и показать, кому я принадлежу на самом деле.

Ко мне снова вернулось то чувство, с которым я совсем недавно входила в кабинет куратора. Не делаешь ничего плохого — и все равно стремишься опустить голову как можно ниже.

— Он уже предлагал, — ответила я. — Хотел поднять меня на уровень Мют. А я сказала, что ни в коем случае, потому что тогда мне придется видеться с вами каждый день. А мне этого не хочется.

Ульрих рассмеялся так, словно мне удалась особенно удачная шутка. У него лопнула нижняя губа, выступила кровь. Я поежилась.

Вскоре мы свернули с шоссе, и проселочная дорога понесла нас среди деревьев. Было в них нечто пугающее, что напомнило мне лес за Тихими холмами. Солнце уходило за растрепанные вершины, и мне слышался тоскливый скрип, словно деревья пытались склониться над дорогой и рассмотреть машины.

О чем, интересно, говорит Виланд с Готтлибом?

Мелькнул большой щит с надписью «Федеральный заповедник Кавентона. Проезд строго запрещен. Охраняемая зона». Чуть поодаль я заметила раскрытые ворота, которые почти улеглись на землю. Ульрих поймал направление моего взгляда и произнес:

— Тут другая охрана.

— Я так и поняла, — ответила я. Научный центр «Имаго» явно прикрыли так же, как и Виланд — свой домик в лесу. Какой-нибудь грибник будет ходить рядом с корзинкой и ничего не увидит. Впрочем, обстановка тут была такая, что местные пойдут за грибами куда угодно, только не сюда.

Ощущение взгляда на затылке становилось все сильнее.

— Ты поняла? — гнусаво произнес Ульрих, с кривой гримасой ощупывая нос. — Не соглашайся на предложения Готтлиба. Ни на какие предложения. Я понимаю, что ты пыталась найти выход из ситуации и вытянуть этого дуболома, — он болезненно скривился. — Но знаешь, ты нашла вход в проблему. Вот и все.

— Почему я должна тебе верить? — поинтересовалась я. Водитель и Хаммон все больше напоминали послушных кукол. Им приказали вести нас и не произносить ни слова — они везли и молчали. Но где-то в грязном подвале их подсознания вопили от ужаса скорченные голые фигурки.

В лесу темнело. Я почти слышала их крик.

— Потому что у тебя нет другого выхода. Виланд разменяет тебя сразу же, как только будет возможность, — сухо ответил Ульрих. Я заметила, что его лицо стало меняться. Постепенно уходила одутловатость, кожа бледнела, красные и черные следы кровоподтеков утекали, словно их стирали ластиком. Зато Хаммон обмяк в пассажирском кресле, и его голова безжизненно свесилась к плечу.

— Ты подпитался от него? — спросила я. Ульрих кивнул.

— Не от тебя же. На самом деле это просто. Хочешь, научу?

Я поморщилась. Мне противна была сама идея забирать силы у другого человека. Возможно, в этом я и отличалась от инквизиторов. Они считали, что цель оправдывает средства.

Я с ними не соглашалась.

— Виланд изменился за эти дни, — сказала я. Вспомнила, как мы лежали на кровати в комнате в доме Луки, вспомнила, как Виланд поцеловал меня в подвале — и решила не уточнять, в чем именно были перемены. Ульриху лучше по-прежнему видеть Выродка Арна, который едва не размозжил его голову об стену. Это дает нам надежду на то, что мы сможем развернуть ситуацию в свою пользу.

Ульрих усмехнулся.

— Да, возможно, — ответил он. — Красивая и умная женщина всегда меняет человека к лучшему. Особенно если ради нее пожертвовали и карьерой, и будущим… да всем, в общем-то. Но скажи, Инга, я тебя когда-нибудь обманывал? За те годы, что мы друг друга знаем, я хоть раз соврал тебе?

Я неопределенно пожала плечами — тем жестом, который подразумевает, что собеседник сам ответит на свой вопрос.

Да и вообще, какая честность может быть у инквизитора в отношении ведьмы?

— Ты манипулировал мной, — все-таки сказала я. — Ты использовал меня все это время.

Ульрих запустил руку в карман, негнущимися пальцами выцепил смартфон и пробежался по экрану. Машины свернули в сторону и быстро двинулись по идеально заасфальтированной стреле дороги.

Мы почти приехали.

— Вот, посмотри, — сказал он и протянул мне смартфон. — Вот что с тобой было бы, если бы я, как ты говоришь, тобой манипулировал.

Некоторое время я всматривалась в фотографию и не могла понять, что, собственно, вижу. А потом в сплетении огненных вихрей я различила простертые к небу руки и бледные женские лица.

Откуда-то из наступающих сумерек послышался гортанный вскрик шаманского бубна. Потом я услышала монотонные голоса, взывающие к земле и небу — они заклинали те силы, которые правили нашим миром задолго до появления людей. Во мне что-то задрожало и потекло туда, где огненные цепи соединялись над деревьями столбом ревущего пламени.

Я помотала головой, и наваждение исчезло — осталась лишь нечеткая фотография на экране смартфона.

Круг ведьм. Личный круг Ульриха Ванда, который давал ему силы. То, что я не стояла в нем, было неким капризом моего куратора — не верить же в то, что я ему действительно нравлюсь.

— Интересно, — сказала я, вернув ему смартфон. — Так к чему ты клонишь? Что я должна верить тебе, а не Виланду и Готтлибу?

Неужели он настолько глуп, что действительно на это рассчитывает. Меньше всего мне сейчас хотелось играть на одной стороне с куратором.

— Ты убедишься, что это единственная правильная вещь, которую ты можешь сделать, — произнес Ульрих, убирая смартфон. Как он не разбился, когда Виланд швырял по гостиной его хозяина — вот загадка. — Потому что если перед Виландом встанет выбор между тобой и сестрой… Как думаешь, кого он выберет?

Я прекрасно знала ответ. Разумеется, сестру, родного человека. Конечно, мне было горько от этой мысли, но я признавала ее правоту. И понимала, что Готтлиб может поставить Виланда перед подобным выбором.

— Разумеется, Киру, — спокойно ответила я. — И что? Выбирать родных — это правильно. Я как ведьма это понимаю и признаю.

Ульрих прикрыл глаза, словно ему надоел этот разговор. Машина свернула еще раз, и мы выехали к огромному пятиэтажному зданию, которое казалось каким-то ненастоящим, слишком ярким и современным в центре дикого леса.

— Выбирай тех, кто будет за тебя в любых обстоятельствах, — посоветовал Ульрих, не открывая глаз. Машины остановились возле главного входа, и я скептически осведомилась:

— Неужели тебя?

— Меня, — совершенно серьезно ответил Ульрих. — Кого же еще?