Глава 1

Стук в окно повторялся снова и снова.

Я спрыгнула с лежанки, ойкнув, когда босые подошвы коснулись холодного пола, схватила гребёнку и подбежала к окну. Густые вьющиеся волосы плохо поддавались расчёсыванию, тем более если заниматься им на ходу и не смотреть, за что зацепилась. Я часто слышала, что такими волосами стоило бы гордиться, но не видела в этом своей заслуги, что выросло, то и выросло. Иногда я мечтала о том, как отправлюсь на поиски приключений, и тогда обязательно подстригусь под мальчишку. У нас это считалось жутко неприличным.

Внизу под окном спиной, вернее, макушкой ко мне, стояла соседка, тётушка лет пятидесяти от роду, которая считала своим долгом за мной приглядывать. В родстве мы не состояли, так уж получилось, что она подобрала нас с братом с улицы, когда мы, маленькие и глупые, остались наедине с большим и пугающим миром. Теперь, много лет спустя, приглядывание заключалось в том, что тётушка скармливала мне лишние пирожки, которые вчера не осилили пятеро её отпрысков, но я не жаловалась. Готовить ненавидела, а попросить было некого. Родителей я не помнила, брат прошлым летом женился, отстроил новый дом для своей благоверной (чтоб у неё вся еда поутру скисла!) и съехал, едва мне исполнилось восемнадцать. Новоиспечённая супруга не желала ждать ни денёчка дольше. Мне же достался маленький пристрой к тётушкиному дому, в котором мы выросли. Я знала, что рано или поздно та потребует его освободить, но до замужества я могла спокойно ютиться в нём.

Так я осталась одна.

Под окном, кроме седеющей макушки, не было ничего примечательного. Тётушка смотрела на дорогу, и я уставилась туда же, пританцовывая на месте, чтобы не отморозить ноги. Печи в моем пристрое не было, и, хотя одна стена, та, что отделяла мою комнату от основного дома, хорошо нагревалась от соседской печки, деревянные доски под ногами оставались почти всегда ледяными, даже в летнюю пору. Не хватало погреба, когда-то их уложили прямо на сырую болотную землю.

Вдоль улицы собирались зеваки, на вид они были сонными, уставшими и помятыми. Тётушка развернулась бочком, подняла руку и постучала по полуоткрытой ставне, так и не заметив меня. Она, как и всегда, светилась бодростью и энергией, иногда мне хотелось её за это возненавидеть. Я усмехнулась, наклонилась и легонько шлёпнула её пальцами по макушке в ответ.

— Ой, Фрея! — Тётушка вздрогнула, фартук на пышном животе предательски зашатался, выдав испуг хозяйки, которая сразу перешла в нападение. — Ты чего меня так пугаешь?

— А чего вас в такую рань принесло? — беззлобно спросила я и зевнула.

— Да какая же это рань, деточка! Шестой час!

Я дёрнула за гребёнку и с ненавистью воззрилась на клочок волос, который остался висеть на ней.

— Выходи, жениха проспишь!

— Чего? — опешила я, от неожиданности оставила волосы в покое. Жениха она упорно пыталась мне отыскать, несмотря на то что у неё имелись две родные девки на выданье. На каждые смотрины меня запихивали вместе с ними. Видимо, получить пристрой обратно ей хотелось так же сильно, как спихнуть дочерей из родительского дома.

— Наши-то с покупками едут, гостя везут, — нетерпеливо пояснила она. — Через полчаса будут.

— А вы откуда узнали?

— Мой старшенький с ними ездил, ещё ночью вперёд повозок прибежал, встречайте, мол. Говорит, с самой столицы к нам гость пожаловал, — довольно подмигнула тётушка. — Смотри, девки-то все уж выстроились вдоль дороги. Проспишь ты, Фрея, своё счастье.

— Им больше достанется, — проворчала я. От её показного энтузиазма у меня сводило живот.

Я демонстративно высунула в окно кулак и разжала, клок волос медленно полетел к земле, туда, где ровным разноцветным слоем лежали недавно опавшие листья. С прытью напуганной кошки тётушка отпрыгнула на добрую половину метра, принялась костерить меня за игры и рассказывать что-то про ведьмин волос, порчу, непогоду и даже бурю. Я не вслушивалась. Бурь у нас не случалось, да и ведьмой я, увы, не была, хотя и не отказалась бы. Магия помогала там, где оказывались бессильны травы, настойки и топор.

Я потянулась. Через открытое окно проникал осенний ветерок, свежий, но пока не холодный, он дул с юга, продлевал тёплые деньки. Впрочем, обманывать себя не стоило, зима в наших краях наступала рано и резко, ещё чуть-чуть и все улицы побелеют, а ребятня будет задорно ругаться, отбивая задницы на льду, и опасаться, что услышит отец. Тётушка театрально фыркнула, когда поняла, что извинений от меня так и не дождётся, махнула рукой, закуталась поплотнее в шерстяной платок и побежала к следующему дому. Не всех ещё девиц-то разбудила. Две её родные дочери с печальными лицами топтались у соседнего крыльца, мать подняла их гораздо раньше, чтобы привести в товарный вид. Я сочувственно кивнула одной из них, но пустой сонный взгляд лишь скользнул по мне, не задержался ни на секунду.

Гостя, значит, везут. Тоже мне невидаль. Из самой столицы он сюда, в Хюрбен, конечно, за девкой приехал, там же посмотреть не на кого. Предположение я сочла абсурдным. Нет, это наши девчонки рвались в город побольше и надеялись, что там успеют подцепить мужичка до отъезда, так чтобы сразу предложение сделал. Глядишь и в болото возвращаться не придётся. У нас свободных парней мало осталось, лучше в чужой дом, хоть и с чужим уставом, чем всю жизнь в девках промаяться. Нет, зря тётушка размечталась, другое что-то гостя сюда притянуло.

Приезжали в Хюрбен теперь редко, старым трактом почти не пользовались, а новый пролегал слишком далеко, чтобы делать крюк, да и не за чем, там давно выросли новые поселения. Повезло, что мы почти ни в чем не нуждались, кроме разве что целителя, а их везде не хватало. Иногда по старому тракту до нас добирались заблудшие наёмники или торговцы, по совместительству воры, надолго не задерживались, а после их отбытия народ вздыхал с облегчением — больше не надо было так пристально за вещами следить. За большими покупками наши ездили в столицу раз или два в сезон, вот, как сейчас, выполняя заказы и радуя девок цацками. Потому появление любого незнакомца, который при первой же встрече не выказывал желания на нас подзаработать, становилось значимым событием, а иногда и шумным праздником с попойкой в ближайшем трактире. Баек после этого хватало на всю следующую зиму, под них да под пиво приятно было коротать длинные тёмные вечера.

Так или иначе, на женихов я не претендовала. Времени не было, чтоб ещё семью на горбу тащить, и так уже год как домой за полночь возвращалась. Кошку хотела пригреть, и то, побоялась, что не уживётся со мной, на улице быстрей накормят.

Шум из открытого окна нарастал, народ галдел в ожидании повозок и своих покупок. Разбирать их будут ещё несколько часов, а потом пойдут обмывать в трактир, значит лавки в городе сегодня не откроются. Все, кроме мясной, ведь от трактирщика точно поступит большой заказ.

Я из столицы ничего не ждала, а смотреть на чужое тряпье не любила, хвалить ведь придётся, восторженно восхищаться, да так, чтобы вранья не почувствовали. Тьфу, пакость. Болтаться под ногами у доброй половины жителей Хюрбена мне тоже не улыбалось, поэтому собралась я быстро, завязала не до конца расчёсанные волосы в хвост, решила, что займусь ими в лавке, завернулась в тёплую шерстяную шаль и выскочила на улицу. Жила я почти на окраине, в трёх домах от южного конца города, за которыми дорога заворачивала и уходила вдаль через поля к большому тракту. Из окна мне было видно её только до поворота.

Не успела я буквально на минутку.

Провозилась в сенях, натягивая вставшие колом от ночного холода сапоги, которые я вчера хорошо промочила, а потом от усталости не подумала прислонить к горячей стене. Повозки въехали в город, колеса противно шуршали о камни на дороге, громыхали тюки с покупками. Первая остановилась аккурат у моего дома, убегать, не поздравив процессию с прибытием, было поздно.

Едва я оказалась на улице, как с удивлением услышала тётушку, обеспокоенным голосом она звала дочерей домой. Быстро же у них смотрины закончились. Любопытство распирало все сильнее. Я прошла через двор, остановилась у толстого ствола заметно полысевшего дерева у самого края дороги, прислонилась к нему и неуклюже попыталась поправить сапог, внутри которого что-то маленькое немилосердно впивалось в пятку. Уставилась на повозки, а через пару секунд поняла, что именно так напугало тётушку.

На второй повозке, прямо на тюках с вещами сидел человек. Чужак, такого бы не получилось с кем-то спутать, он даже не пытался походить на приличного горожанина. На нём был длинный тёмный плащ, перчатки закрывали руки, глубокий капюшон — лицо. В плохую погоду никто бы не возмутился, вот только ветер уже разгонял и без того редкие, серовато-мутные, как вода в старом ведре, облака, день обещал быть солнечным и по-осеннему тёплым.

Чужак спрыгнул с повозки и поправил капюшон, даже не подумал себя показать. Он был высок и, как мне показалось, страшно худ. Плащ свисал с плеч, как с тонкого шеста, покачивая полами на ветру. Прямая спина и расправленные плечи придавали фигуре что-то гордое, почти величественное. Я представила тонкие, аристократические черты лица, говорили, что такие у всех жителей побережья. Странным мне показалось и то, что мужики, приехавшие из города, на чужака старательно не смотрели, переговаривались между собой да со встречающими. Если за трое суток скучной дороги не смогли подружиться, дома уж точно ни у кого желания не возникнет. Я представила, в каком нервном молчании должны были пройти эти дни и поёжилась.

Чужак спросил что-то у хозяина повозки, на которой приехал, так тихо, что я даже не услышала его голоса, только догадалась по наклону головы, хотя стояла совсем рядом. В ответ тот принялся энергично показывать в сторону центра, объяснял как быстрее добраться до дома Управляющего городом.

Рука, затянутая в черную перчатку, протянула мужику горсть монет, тот взял, приоткрыв рот от неожиданности, раздумывал пару секунд и наконец сообразил:

— Ты что, милый человек, обижаешь. Где это видано, чтобы у нас за ответ на вопрос деньги брали?

— Оскорбительно это, — поддакнул другой, с третьей повозки. По лицу его было заметно, что оскорбительным он счёл скорее не предложение оплаты, а то, что достались деньги не ему. Я хрюкнула себе под нос.

Первый успел пересчитать монеты, глаза блеснули, а обиды заметно поубавилось. Он неуверенно протянул их назад, только потому, что не хотел терять лицо, когда за ним наблюдали остальные, а потом с видимым облегчением засунул поглубже в карман, стоило только чужаку небрежно махнуть рукой.

— Берите, — отозвался тот приятным низким голосом. — Они вам скоро пригодятся.

Мужики угрюмо покосились на него, но больше никто не выказал желания подойти или заговорить со странным гостем. Я мысленно присвистнула, разделяя их замешательство — очень уж угрожающе это прозвучало. Тихо, серьёзно и твёрдо, без театрального пафоса, которым любили приправлять свои «видения» прохвосты с нового тракта. Пробрало до костей.

За слова у нас денег и правда не брали. Народ в Хюрбене жил дружелюбный, открытый, всегда за спасибо помогут, а то и накормят, по крайней мере я всегда так считала и до сих пор не ошибалась.

Порыв ветра ударил мне в лицо холодной пощёчиной, вывел из оцепенения и размышлений. Я вдруг поняла, что теперь дрожала на обочине и глазела совсем одна, остальные зеваки помогали разгружать повозки или уже разбежались. Смотрелась соответствующе. Волосы окончательно растрепались и лезли в лицо, шаль сползла с одного плеча, казалось, что сапоги сделаны изо льда, а пятка так и не встала на место. Нужно было сразу убегать в лавку, отругала я себя за медлительность и любопытство.

Чужак стоял напротив и смотрел на меня. Хотя его лица под капюшоном не было видно, я отчётливо ощущала на себе пронизывающий взгляд. По спине прошёл холодок, а воображение живо дорисовало в темноте огромные кроваво-красные глаза, блестевшие так же, как крупный круглый медальон на шее, на котором неизвестный мастер выгравировал замысловатый орнамент. Середину занимало изображение цветка, такие росли у нас только в одном месте за пределами города. Конечно, они существовали и где-то ещё. Я попыталась рассмотреть медальон получше, и в ту же секунду он ярко вспыхнул, словно покрылся язычками пламени, завораживающими своим хаотичным танцем. Рука в чёрной перчатке легла поверх него, а когда опустилась, тот снова стал обычной безделушкой на шее. Люди у повозок продолжали заниматься делом, казалось, никто кроме меня ничего не заметил. Я не заметила, когда успела задержать дыхание, но долгожданный глоток воздуха принёс почти физическую боль в груди.

Медальон приблизился ко мне, он висел поверх черной рубашки, а казалось, будто его окружала тьма.

— Нравится? — раздался голос прямо над моим ухом.

Жизнь словно по команде вернулась в тело, я опустила голову, принялась нервно приглаживать волосы, неуклюже провела тыльной стороной ладони по взмокшему лбу. Поднимать взгляд совсем не хотелось, то ли от смущения, то ли потому, что я совсем не была уверена, хотела ли узнать, что скрывалось в темноте глубокого капюшона. По крайней мере не в этот момент, когда чужак оказался так близко. От него пахло неизвестными мне травами, необычно, но до странного приятно.

— Цветок… красивый.

Я знала, что стремительно краснела, хотелось провалиться к лешему. Не признаваться же мне было в том, что начала видеть странности наяву. Чужак хмыкнул.

— Родом из этих краёв, — подтвердил он мою догадку. — Говорят, что его много раз пытались вывезти за пределы этих болот, но ни в какой другой земле он не смог прижиться. Оставалось лишь довольствоваться изображениями.

— Разве в мире недостаточно других? — глуповато удивилась я.

— Мир полон чудес, но, как ты сама сказала, они… другие.

У меня появилось стойкое впечатление, что мы говорили совсем не о цветке, а я понятия не имела, о чём именно. В приятном голосе чужака слышалось столько грусти, что она проникала мне прямо в душу, обволакивала невидимой пеленой, в которой не было просветов. Я неуверенно переступила с ноги на ногу, подняла руки к груди и опустила обратно, не могла придумать, куда их деть, любая поза ощущалась неуместной, как негласное заявление, как неверный ответ. Взгляд чужака бродил по мне, не требовалось даже поднимать головы, чтобы убедиться, я и так чувствовала его всем телом.

— Бывали у нас раньше? — Я попыталась продолжить мучительный разговор, предпочла бы просто сбежать, но отвернись я первой, это сочли бы за негостеприимную грубость. Слишком много свидетелей.

— Можно сказать и так, — задумчиво отозвался он. — В прошлой жизни.

Я заинтересованно вздёрнула голову, но взгляд тут же снова упёрся в медальон. Как будто что-то мешало мне посмотреть чужаку в лицо. Рука, затянутая в черную перчатку, поднялась и аккуратно, бережно поправила шаль на моем плече.

— Ты дрожишь, пожалуй, тебе пора. Мне тоже.

Я отступила на шаг, чудом не врезалась в дерево, прошептала:

— Простите.

Чужак развернулся, забрал походную сумку из повозки, тюки из которой уже почти разобрали, и отправился к центральной площади. Я смотрела ему вслед, не в силах пошелохнуться. Казалось, что его воображаемый взгляд продолжал приковывать меня к месту.