Глава 2

Минус всех крошечных городков, которые лежали на старом тракте, состоял в том, что свернуть в них было совершенно некуда, если, конечно, путь не лежал в ближайший закоулок, да и тот традиционно заканчивался тупиком, упирался в забор огорода. Чтобы пройти через город незаметно, пришлось бы лезть через грядки, а это могло оказаться весьма опасным занятием, хозяева не ждали там никого благонадёжного, а потому на подозрительный звук могли и с вилами выйти. Хюрбенские домики жались друг к дружке вдоль дороги, а новые добавлялись по краям, нанизывались на тракт, как праздничные шары на нитку. Чем ближе к концу улицы, тем почётнее — быстрее путника увидишь, быстрее к себе заманишь. Хюрбен, отрезанный от торговых путей, больше не удлинялся, а число жителей только продолжало уменьшаться. Главная улица тянулась через городок, от моего дома до центра и дальше на север, а означало это, что идти нам с чужаком предстояло в одну и ту же сторону.

Я выждала несколько минут, давая ему фору и обречённо потопала следом. Повода для беспокойства не было, но второй раз попадаться чужаку на глаза не хотелось, не покидало ощущение, что я сделала нечто запретное и предосудительное. Бред. В ушах до сих пор звучал его голос, совершенно не подходивший к тому жутковатому образу, который создавали плащ и капюшон. Голос не портил впечатление, он его во много раз усложнял. Меня притягивало всё необычное, брат часто смеялся над этим, говорил, что любопытство однажды сыграет со мной подленькую шутку, я довольно улыбалась в ответ, как сытая кошка с печи, но понимала, что правда была на его стороне.

Поглощённая мыслями, я прошла половину города. Обнаружила, что всю дорогу стискивала челюсти, только когда они начали ныть. Ветер сменил направление и теперь дул в лицо, заставил щуриться и прикрывать нос рукой, а недалеко впереди упорно маячил длинный тёмный плащ. Ни один порыв не сорвал с головы чужака капюшон, хотя я могла бы поклясться, что тот ни разу не поднял руки, чтобы удержать его на месте. Встречные люди спешили по своим делам, не обращая на нас внимания. Я подумала, что плащ, как и медальон, обладал неведомой колдовской силой, которую никто кроме меня не мог увидеть, поэтому их обладатель не казался жителям странным, не вызывал у них интерес. Тут из дома впереди выскочил мелкий мальчишка, с разбегу врезался в чужака и с громким возгласом плюхнулся на землю. Я задержалась, сделала вид, что нашла заначку в кармане юбки, и украдкой поглядывала, как рука в черной перчатке помогла ребёнку подняться и успокаивающе похлопала по плечу. Мелкий поспешил спрятаться обратно в доме, только у самой двери обернулся и выкрикнул положенную благодарность.

Наконец чужак свернул к дому Управляющего, а я почувствовала облегчение, словно с моей спины только что сняли тяжёлую ношу. Ноги казались ватными, налились приятным теплом. Я тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение и взбодриться. Всё тётушка виновата, если бы ни она с её странным поведением, я бы вообще на чужака внимания не обратила.

Глаза словно второй раз за утро открылись, и я с удовольствием вдохнула, не только носом, а всей душой впитывая доносившийся аромат свежей выпечки. Кто-то готовил поздний завтрак. Хюрбен замер в ожидании праздника, но с каждым днём ненавязчиво преображался. Сбор урожая почти закончился, а в следующее полнолуние, меньше чем через четыре недели, ждали затмение, которое выпадало именно на эти дни осени лишь раз в пятнадцать лет. На эту ночь каждый житель Хюрбена строил большие планы, говорили, что все сделки, совершенные в это время, обернутся удачными, заключённые браки станут вечными, а рождённые дети — счастливыми. Правда, с последним подгадать мало у кого получалось, дети уговорам не поддавались.

На домах появлялись украшения, венки и плетения, рисунки на окнах. Кто-то раскладывал засушенные букеты перед крыльцом, а кто-то — корзины с едой, она предназначалась для всех желающих, поэтому зачастую ограничивались последними побитыми яблочками или подпорченными овощами, которые требовалось как можно скорее доесть. Я подхватила яблоко, поклонившись крыльцу, как живому, словно оно само сделало мне прекрасный подарок. В воздухе витало ожидание чуда, настроение улучшалось, а глупая широкая улыбка не покидала моих губ весь остаток пути.

В лавке было людно. По настоянию брата я подрабатывала у мясника. Ни я, ни хозяин большой нужды в этом не видели, но приличная девушка должна быть замужем или при деле, а то родня спокойно спать не сможет. Мясник не возражал, а меня особо не спрашивали. Жены у него не было, поэтому иногда мне приходилось отвечать на странные вопросы, да помогать с делами, которые традиционно считались «бабскими», так что в ожидании покупателей я штопала его с сыном одежду и прибиралась в доме. Могли и сами, никто не заставлял, но выходило у них в разы хуже, чем у меня, а я талантами к рукоделию не блистала. Однажды я застала хозяина за мучениями над дырой в рубахе, которые он, краснея, назвал творческим процессом, и согласилась взять их на себя. Он пошутил, что теперь мне придётся работать здесь до старости, а я смеялась, что вариант не самый плохой.

Сегодня что-то изменилось. К утренним покупателям я привыкла, только толпились они обычно снаружи, костеря меня за очередную попытку поспать подольше. Товар на день хозяин всегда готовил заранее, а к моему приходу успевал не только распродать большую часть, пока свежее, но и сбежать заниматься другими делами, поэтому открытая дверь меня одновременно насторожила и удивила. Стоило зайти внутрь, как хозяин и пара соседских мужиков притихли, окинув меня погрустневшими взглядами.

— Отошли её куда-нибудь, — басом прошептал один из них.

— Куда я её отошлю? — так же скрытно растерялся хозяин.

— Вы же понимаете, что я вас прекрасно слышу? — уточнила я, стащила сапоги, которые успели до крови натереть мне пятки, и залезла на лавку у печки, подтянув под себя холодные ноги. Эх, сюда бы ещё одеяло и можно оставаться жить.

— Домой, — не растерялся первый и с недоверием покосился на меня.

— Неа, — зевнула я.

— Не волнуйся, Эб, она болтать не будет.

Теперь на меня косились оба, один с сомнением, другой с немой просьбой о подтверждении.

— Не буду, — торжественно пообещала я

— Бабы, они такие, — ворчал Эб, но к окну отвернулся, — им только дай чего послушать, завтра весь город знать будет, ещё и выставят последним кретином.

Я со всех сил делала вид, что пропустила последнее предложение мимо ушей, исключительно ради хозяйского спокойствия. Едва ли не каждому в Хюрбене было известно, как повезло Эбу с женой, по способности создать проблему из ничего она уступала разве что моей тётушке, в которой с детства таился нерастраченный актёрский талант. Увы, театры оставались в столице, у нас появлялся только бродячий цирк.

Звуков из моего угла не раздавалось, мужики расслабились и принялись о чем-то перешёптываться. Речь шла то об урожае, то о дождях, то о мясе, и постепенно я перестала вслушиваться. Забытый всеми товар лежал на прилавках, решила, что заберу вечером вырезку домой, никто не заметит. Не пропадать же добру.

Мужики ждали гонца, вернее сказать неудачника, выбранного подглядывать в окна Управляющего и выяснять, что за чужак к нему пожаловал. Народ у нас жил хоть и добрый, но секретов терпеть не мог. Гонцом, как обычно и бывало, оказался двенадцатилетний Арни, единственный сын мясника. Прошлым летом он сильно вырос, а наесть жирка не успел, так что шатался надо мной как пресловутая тростинка на ветру. Выгода такого роста заключалась в том, что Арни мог без труда засунуть свою любопытный нос в любую щель… то есть окно.

Арни вернулся бегом, красный, как кусок свежесрезанного филе.

— Что там? — спросили в один голос мужики, а я почти беззвучно хихикнула из угла, такие заинтересованные у них были лица.

— Чужак-то этот не простой, колдун он, — выдал Арни, тяжело дыша и поддерживая руками живот, со стороны казалось, что последний был безжалостно вжат до самого позвоночника. — Злой. За своим, мол, приехал, отдавайте. Чуть Управляющего не убил.

Мужики переглянулись, Арни приосанился, важность донесения так и распирала его изнутри. Ему редко доверяли что-то значимое, зачастую он понимал поручения слишком своеобразно. Мне же и вовсе не стоило ни в чём на него полагаться. Когда я только начинала здесь работать, Арни отчего-то решил, что его долг состоит в том, чтобы поскорее от меня избавиться. Каких только гадостей я не натерпелась, пока мы оба не выяснили, что отец не собирается ему помогать. В свою последнюю попытку Арни засунул мне в сумку свиную ножку и спрятал в углу под утварью. Сказать хозяину о пропаже сумки я постеснялась, решила, что потеряла где-то на прогулке в лесу, такое со мной случалось, задумавшись, я могла забыть всё на свете. Вполне ожидаемая развязка наступила тогда, когда один из покупателей зашёл в лавку и сморщил нос, а мы с хозяином ринулись на поиски сокровищ. Свиная ножка в сумке едва не обрела вторую жизнь, я бы не удивилась, если бы на ней в скором времени отросли глаза. Вовремя явившийся Арни не растерялся и принялся докладывать, что я, дескать, ножку-то украсть и продать хотела, а благородный рыцарь спас лавку от неминуемого разорения. Забыл на место положить, так это ничего, бывает.

Ожидаемой награды за свою бдительность Арни так и не получил, зато сидеть спокойно не мог до следующего полудня, так сильно болел зад после тяжёлой отцовской руки. С тех пор у нас установился своеобразный нейтралитет. Развлекаться Арни не перестал, а я поняла, что у меня развязаны руки. Хозяин как-то в шутку сказал, что мне тоже до сих пор двенадцать.

— Что, прям так на Управляющего и напал? — лениво уточнила я из угла. За стеной топилась печь, и будь я кошкой, непременно замурлыкала бы от удовольствия, прижимаясь к ней спиной.

— Нет, — вздрогнул Арни, пропустивший моё появление в лавке, обернулся и покраснел. Общаться с ним у меня плохо выходило, очень уж он любил приврать да приукрасить, а я не упускала случая сдать его с потрохами. Судя по его лицу, вчера мои сапоги намокли всё-таки не случайно. Я многозначительно потыкала в их сторону пальцем, потом показала Арни кулак, а он мне — язык. Смелости дразниться у него хватало только при отце, да и то, когда тот не видел, мы оба знали, что я ещё оттаскаю его за уши по лавке, несмотря на то, как тяжело было до них дотянуться.

— Ну? — не выдержал за его спиной Эб, Арни вздрогнул второй раз и остался стоять полубоком, не смог решить к кому опаснее повернуться спиной, а я натянула довольную улыбку.

— Руками что-то такое выделывал! И… и капюшон его этот даже не снял, — кинулся пояснять он, забавно жестикулируя для большей убедительности.

— Ага, руками. Одну Управляющему протянул, чтобы пожать, а другой почесался, — проворчала я.

— Не правда, — возмутился Арни. — Я всё видел, светилось у него там, в руке.

— Подумаешь, амулет какой, вон их на тракте сотнями продают.

Арни сердито засопел и отвернулся.

— Чего требовал-то? — допытывался у него мясник.

— Не знаю. Слышал только, что сказали, пусть забирает и убирается. Даже Управляющий не захотел с колдуном связываться. Только не похоже было, что он скоро куда-нибудь уберётся.

— А это ты с чего решил? — встряла я.

— Большое там что-то, — пояснил он. Понятнее не стало.

Я потёрлась спиной о тёплую стену и прикрыла глаза. Колдун, говоришь?

Мысль мне не понравилась, в воображении всплыли хищные глаза под капюшоном, и то, как чужак на меня подействовал — пока за ним шла, мира вокруг не видела, как приворотом притягивал. Впрочем, Арни мог ошибаться. Колдунов у нас давно не водилось, их и в государстве-то мало осталось, перебили всех. За пределами столицы так явно на глаза они предпочитали не показываться, внутри неё им гарантировалась неприкосновенность, рассказывали, что королевская семья всегда была в восторге от колдовства, под её крыло давно съехались все, кто мог хотя бы простенькую порчу навести, не говоря уже о более сильных. Да там и остались. А если чужак и правда колдун, то, что ему тут понадобилось? По чью душу он сюда явился?

Проверить стоило, да и услуги его мне бы не помешали. Только настоящего, не очередного шарлатана с тракта. Знать бы ещё, как определить.

— Ушёл он уже? — как бы между прочим уточнила я, не открывая глаз.

— Собирался, — с готовностью доложил Арни, — я сразу сбежал, чтоб на улице не встречать.

— Молодец.

Он не удержался и с изумлением покосился на меня. Похвальбой его баловали не часто.

Хозяин достал из-под лавки бочонок пива, а я поняла, что дружная компания проведёт здесь следующие несколько часов, значит с заказом из трактира вполне справится сама, поэтому с чистой совестью выскочила на улицу, радуясь, что сапоги наконец успели досохнуть. Совсем посветлело, солнце поднялось выше, но греть не начало. Я огляделась по сторонам, прикусив губу от досады — чужака не было видно, праздно шататься по городку он не планировал. И побежала на север.

Если я права, то в Хюрбене существовало лишь одно место, способное заинтересовать пришлого колдуна или любую другую нечисть, которая смогла принять вид человека, но не удосужилась создать себе лицо под капюшоном. В стороне от города в лесу стоял старый деревянный домик, удивительно хорошо сохранившийся, доски не гнили, а конструкция почти не покосилась. Пустовал он так давно, что даже хорошо утоптанная дорожка к нему начала зарастать травой. Тихое место, уютное, нелюдимое. Без дела туда никто не совался, поэтому я часто выбирала его для прогулок, когда хотела подумать или просто пробежаться по лесу. Вокруг домика росли кусты, их почти круглый год покрывали мелкие сиреневые цветы. Запах стоял изумительный. Изображение одного из них было выгравировано у чужака на медальоне.

Когда-то дом принадлежал последней знахарке Хюрбена. Говорить о ней или о том, что с ней стало, у нас не любили, а я тогда была слишком мала, чтобы что-то запомнить. Почти пятнадцать лет прошло. По обрывкам сплетен я знала, что её убили за ведьмовство. Расправились всей деревней. Дикость, казалось, давно оставшаяся в прошлом, ведь можно было отправить донос в столицу, а не вершить правосудие руками. Я не могла представить, что должна была сотворить бедная женщина, чтобы вызвать такой гнев у людей. Многие теперь жалели, жаловались, что новой знахарки нам так и не прислали, врачи и целители в нашу глушь тоже не заезжали, приходилось обходиться своими знаниями или ехать в соседний город. Странно было то, что никто не жалел о самом убийстве, только о неудобствах, которые последовали за ним. Никто не сомневался в том, что поступили правильно.

Я добежала до последнего дома, оглянулась на пустую дорогу, но никому не было до меня дела. Отлично! Идти к знахаркиному домику по дорожке я не решилась, свернула вдоль забора, и прошмыгнув через огороды, оказалась под спасительной тенью деревьев. Повезло, что листва до сих пор не облетела. В хорошую погоду путь занимал минут пятнадцать, если прогуливаться не торопясь. Я шла на сладкий запах сиреневых цветов.

Чужак был там.

Я прильнула к большому стволу, укрылась за ним и замерла. Достаточно близко, чтобы все рассмотреть, и достаточно далеко, чтобы моего дыхания и шуршания одежды не было слышно.

Он стоял ко мне спиной и смотрел на дом, руки безвольно висели, но кулаки были сжаты. Деревья и кусты плотным кольцом окружали двор, не пускали туда назойливый ветер. Ни один порыв не тревожил тёмный плащ, свисающий с плеч, словно чужака окружал невидимый кокон, в котором не существовало ни времени, ни мира, ни места для других людей.

Я задержала дыхание, аккуратно переступила с ноги на ногу, лёгким шуршанием отозвался подсохший край давно упавшего листа. Осмелела и шмыгнула за соседнее дерево, чуть ближе к дому. Чужак опустился на колени перед крыльцом, снял капюшон, чем полностью разочаровал меня — голова у него оказалась на месте. Я мысленно отругала себя: было странно ожидать чего-то другого.

Его темно русые чуть волнистые волосы доставали до плеч и прикрывали лицо. Что-то сияло перед ним, словно он держал в руке лампу, такую яркую, что даже солнечный свет не затмевал её. Стиснув зубы, я вспомнила странный медальон, потом — дурака Арни. Не врал, зараза, значит мы и правда оба это видели.

Я хотела рассмотреть лицо чужака. Запомнить на случай, если он наконец решит избавиться от плаща, да и просто умирала от любопытства. До следующего толстого ствола было далековато, но ноги, казалось, несли меня сами. Я решилась и сделала шаг. Замерла, чтобы сосредоточиться, дать мышцам время перестать дрожать от напряжения. Внутри всё переворачивалось от ребяческого восторга. Стоит только чужаку обернуться… Ещё один шаг. До укрытия оставалось ровно два.

Чужак склонил голову, аккуратно, почти бережно провёл рукой по земле и тихо сказал:

— Здравствуй, мама.

Я вздрогнула, а под ногой предательски хрустнула ветка.