Глава 18

Я бросил автомат на сгиб левого локтя, резко шагнул вперед и вцепился обеими руками в широкую морду шатуна, с силой сдавливая пальцами брыли зверя.

— Ты что, сдурел⁈ — прошипел я прямо в мокрый горячий нос. — Какого рожна ты голосишь на всю околицу⁈

Медведь дернулся, и под моими ладонями напряглись литые челюстные мышцы, способные перекусить стальной лом. В нормальной ситуации за такую наглость я бы уже расстался с головой, но Миша вырываться не стал. Огромные карие глаза зверя часто заморгали, по шерсти на скулах скатились две крупные, с мой большой палец, прозрачные капли, а из широкой груди вырвался странный булькающий звук. Шатун глухо заскулил на выдохе, протяжно и надрывно, как скулят старые кожаные мехи, из которых с силой выдавливают воздух, и все его мощное тело мелко задрожало под моими руками.

Я скосил глаза за плечо зверя, туда, где чернел каменный провал пещеры, и в горле мгновенно пересохло, а язык прилип к нёбу.

На истоптанном, залитом багровой жижей снегу лежала туша, и размеры убитого существа поражали воображение. При жизни этот лесной кабан-реликт был величиной с хороший бревенчатый сруб или пивной ларек из моей прошлой жизни. Бурую толстую шкуру покрывали массивные костяные бляшки, сплошным панцирем нараставшие по бокам и хребту, и броня эта, на глаз, держала прямое попадание из крупнокалиберного пулемета или подрыв на противопехотной мине.

Вот только кабана панцирь не спас. Картина устроенной здесь бойни била по натянутым нервам. Чудовищная сила разорвала гиганта на куски. Огромная голова с кривыми клыками-бивнями валялась метрах в пяти от туловища, уставившись мертвыми глазами в чистое зимнее небо, правая передняя лапа толщиной с фонарный столб была вырвана у плеча, обнажив белые изломы костей, а распоротое от грудины до паха брюхо зияло влажной краснотой на фоне грязного снега. Внутренности вывалились наружу, и толстый, глянцевый от свежей крови след тянулся по камням прямо в темную глубину пещеры, разъедая лед.

Из черноты этого зева донеслось низко вибрирующее ворчание, от которого у меня по позвоночнику прокатилась толпа мурашек.

Я еще сильнее сдавил морду шатуна, заставляя его повернуть голову и вернуть взгляд на меня.

— Миша, — я понизил голос до едва слышного шепота, чувствуя, как по вискам под шапкой стекает липкий пот. — Миша, на меня смотри. СМОТРИ НА МЕНЯ! — прошипел я.

Влажные глаза медведя с трудом сфокусировались на моем лице. Зверь снова судорожно всхлипнул широкими ноздрями, обдав мою шею жарким дыханием.

— Ему уже ничем не помочь, Миш, — я чеканил каждое слово, глядя прямо в расширенные зрачки. — Разворачиваемся и валим отсюда нахер, если жить хотим. Вдвоем мы этого рогатого урода точно не сдюжим, увы. Ты сам видишь последствия.

Я разжал пальцы и медленно убрал руки от медвежьей морды, а затем осторожно промял ботинком снежную корку, делая шаг назад. Миша тяжело переступил на месте, замотал лобастой головой, роняя тягучую слюну на истоптанный снег, но все же послушно попятился следом за мной в тень ельника.

Отступали мы в полной тишине. Я не сводил воспаленных глаз с темного входа в пещеру, палец застыл у спусковой скобы, а сердце колотилось о ребра, отдаваясь гулом в ушах, и каждый мелкий хруст под подошвой, казалось, выдает нас с потрохами. Такими же потрохами, что остались от Олежки.

Так, шаг за шагом, мы уходили вглубь зарослей колючего можжевельника, пока скалистый овраг с кровавой картиной полностью не скрылся за плотной стеной заснеженных стволов. Лишь приторно-тошнотворный душок оставался рядом все время.

Только отойдя на приличное расстояние, я позволил себе нормально вдохнуть, и легкие обожгло морозным воздухом. Я прислонился спиной к шершавой коре старой сосны, чувствуя, как дрожат колени от пережитого напряжения.

Шатун тяжело осел на снег рядом, обхватил ушастую голову передними лапами и начал мерно раскачиваться из стороны в сторону.

— Ох, Олежа… Олежа-а-а… — заунывно прогудел Миша, и голос его вибрировал от тоски и горечи. — Что ж ты меня не послушал, дурная твоя голова… Я ж тебе сказывал, не суйси к нему один-одинешенек, нерадивый ты оболтус. Пошто ты меня ослушался…

Я слушал этот горький плач гигантского хищника и физически ощущал тяжесть в груди. Кабан-реликт, судя по всему, приходился шатуну хорошим товарищем или давним соседом. А теперь от него остались лишь рожки да ножки…

— Хватит причитать, — я отлип от ствола сосны и закинул автомат за спину. — Слезами делу не поможешь. Олежа твой принял бой, но не рассчитал силы. Можно сказать, что погиб как герой.

Медведь поднял на меня мокрую морду. Глаза Миши сверкали от влаги и жажды мести.

— Изничтожу басурманина, — прорычал шатун, и длинные клыки угрожающе обнажились под вздернутой верхней губой. — Всю шкуру с него спущу лентами. Порву на куски супостата.

Я шагнул к медведю и хлопнул ладонью по его жесткому плечу.

— Изничтожим, — согласился я, вглядываясь в серые стволы окружающих деревьев. — Только действовать надо с умом. Если мы попрем туда вдвоем, то просто ляжем рядом с кабаном. Этот рогатый урод рвет толстенную костяную броню как бумагу. Мне мой автомат не поможет, а ты его своей массой не задавишь. Можем сразу пойти в какую-нибудь помиральную яму лечь вместо того чтоб вдвоем на него идти. Итог все равно один будет.

— И что надумал, егерь? — басовито спросил зверь, не сводя с меня тяжелого взгляда.

Я обвел глазами заснеженные ели, прикидывая масштаб предстоящей операции.

— Что-что. То, о чем говорили с самого начала. Передай всем, что никаких самовольных и единоличных подвигов. Никто сюда не суется без поддержки. Пускай дорогу забудут, пока мы не договоримся со всеми реликтами, как поступать дальше. Нам нужны такие, как ты. Как Олежа. Здоровенные, сильные, мощные. Нам нужны те, кто смогут навалиться на него массой и не дать совершить ни единого движения. Миша, послушай меня внимательно. Ты должен понимать, что эта затея может всех нас убить. Всех, — я сделал акцент на последнем слове.

— Я разумею, — кивнул медведь.

— Нет, Миш. Этот зверь способен перемещаться в пространстве. Стоять тут, а затем исчезнуть и оказаться в другом месте. Вообще в другом. И забирать с собой других. Он так уже делал.

— А вот теперь не разумею… — нахмурился Миша, почесываясь. — Енто как?

— Магия у него такая. Рогатый этот не из нашего мира. И магией своей он сюда добрался. Так что ты должен понимать, что мы с тобой можем во время схватки с ним оказаться где угодно. Хоть на дне озера. Теперь понимаешь, насколько это опасно?

— Ну так и что? — топнул он лапой. — Сидеть тепереча и дрожать в берлоге? Нет уж, я всех соберу, как уговор держали мы с тобой.

— Да сразу так надо было поступать, Миш, а не самодеятельностью заниматься.

Хотелось еще добавить, мол, видишь, к чему это привело, но я не стал. Ему и без того сейчас было нелегко.

Я переминался с ноги на ногу на истоптанном снегу, Миша тяжело сопел рядом, и тут над головами захлопали крылья. С раскидистой еловой ветки посыпалась колючая снежная пыль прямиком мне за шиворот, так что я рефлекторно втянул голову в плечи, а холодные кристаллики обожгли разгоряченную шею, сведя мышцы спины короткой неприятной судорогой.

На нижний сук опустилась крошечная желтогрудая синица и дергано завертела маленькой головкой, впиваясь в нас черными бусинками глаз.

— Егерь! Егерь! Ты же егерь-егерь⁈ — отчаянно заверещала она.

Благодаря навыку общения со зверьем ее голосок звучал в моей голове писклявым криком паникующего ребенка, и высокие ноты откровенно резали слух, отдаваясь звоном в ушах.

Я сглотнул. В горле окончательно пересохло после переживаний у залитой кровью пещеры.

— Я егерь, — ответил я, глядя на взъерошенный комок перьев.

— Срочно! Помочь! Мочь-помочь надо! За мной иди! Срочно за мной иди! — птица подпрыгнула на ветке, едва не сорвавшись вниз.

Я повернул голову к шатуну. Медведь недовольно фыркнул.

— Топай занимайся делами, Миш, — я поправил ремень автомата на плече. — Я сам справлюсь тут. Собирай сход, как договаривались.

— Уверенный? — пробасил зверь, переступая огромными лапами. — Не дюже мне по душе тебя одного тепереча отпускать в лес.

— Уверен. Занимайся своим делом.

— Быстрее! — снова чирикнула синичка. — Спешить. Шить-спешить!

Птица сорвалась с ветки, и желтое пятнышко стремительно замелькало между серых стволов, уводя в сторону от оврага.

Я рванул следом.

Бежать по нетронутому снегу оказалось сущим наказанием. Ботинки проваливались глубоко при каждом шаге, ноги приходилось переставлять широко и неуклюже, мышцы бедер мгновенно забились от напряжения, под толстой курткой собралась липкая испарина, а влажная ткань термобелья противно прилипла к лопаткам. Легкие горели от жадного заглатывания ледяного воздуха, каждый новый вдох обжигал трахею.

— Ох и зря я не взял с собой гравиборд, — прохрипел я себе под нос, и густое облако пара вырвалось изо рта, тут же рассеявшись на ветру.

Снег забивался в голенища, таял и стекал холодными каплями по икрам, я то и дело спотыкался о скрытые корни, а еловые лапы жестоко хлестали по лицу, так что приходилось прикрывать глаза предплечьем, и кожа на щеках горела от мелких ссадин. В прошлой жизни суставы давно бы уложили меня в сугроб с приступом радикулита, но молодое тело Багрицкого тянуло нагрузку исправно, разве что сердце колотилось о ребра так сильно, что отдавалось глухим пульсом в висках.

Минут через десять безумного бега желтая птичка резко вильнула в сторону густого заснеженного малинника, и я притормозил, уперевшись ладонями в колени и пытаясь унять сбившееся дыхание.

Из-за обледенелых кустов доносились уже вполне человеческие звуки. Грубый мужской хохот. Отчаянный щенячий визг. Глухой, надрывный лай зверей.

Я выпрямился, активировав «Тень тайги», и следующий шаг не издал ни единого звука.

Обогнув колючие заросли, я спрятался за толстым кедровым стволом и осторожно выглянул из-за укрытия, щуря слезящиеся от холодного ветра глаза.

На вытоптанной поляне стояли двое. Здоровенные мужики в теплых камуфляжных бушлатах старого армейского образца, лица скрыты плотными темными балаклавами. Один держал в вытянутой руке маленького белого лисенка, крепко сжимая его за задние лапы и подвесив вниз головой, и зверек отчаянно извивался. Второй браконьер тряс точно такой же пушистый комок.

Вокруг бугаев метались три взрослые лисицы. Животные хрипло лаяли и раз за разом кидались на высокие шнурованные берцы, пытаясь прокусить толстую задубевшую кожу.

Мне вспомнилась белоснежная лиса, что попалась недавно на моем пути. Та посмотрела на меня, шерсть ее пошла волнами мелкой дрожи, контуры смазались, и зверь за секунду стал полностью прозрачным, испарившись из поля зрения. Выходит, эти двое нашли чудесных зверушек и решили пустить их шкурки на продажу.

Сейчас плененные щенки отчаянно пытались проделать тот же фокус. Белоснежные шкурки тускло мерцали, воздух вокруг маленьких телец рябил мелкими волнами, но маскировка срывалась раз за разом. Силенок у детенышей для полного исчезновения явно не хватало, да и паника мешала им сосредоточиться.

— Ба, да их шкурки у нас с руками оторвут, Сень! — гаркнул второй мужик сиплым голосом и расхохотался.

Браконьер отвел правую ногу назад, тяжелый ботинок со свистом рассек морозный воздух и со всей дури саданул бросившуюся на него взрослую лисицу прямо в бок. Животное отлетело на несколько метров, белое тельце с глухим стуком ударилось о ближайший ствол и рухнуло в рыхлый снег с влажным хрустом сломавшихся ребер.

Я стиснул челюсти до скрипа зубов. Кровь горячей волной прилила к лицу, жаркая пульсация злости ударила в затылок, а пальцы до побеления костяшек вцепились в цевье. Живодеров я терпеть не мог всю свою прошлую жизнь, и в этой отношение к ним не поменялось ни на грамм.

Раненая лисица жалобно заскулила и попыталась встать. Передние лапы подкашивались, зверь крупно дрожал всем телом, из пасти брызнули на чистый снег красные капли, но мать упрямо поднялась и снова захромала в сторону людей, хрипло рыча.

Время таяло. Секунд сорок до конца действия навыка.

Я опустил взгляд на оружие, и большой палец мягко сдвинул флажок предохранителя в боевое положение, преодолев легкое сопротивление механизма. Раздался тихий металлический щелчок, который под маскировкой навыка растворился в воздухе, не долетев до чужих ушей.

Я отлип от кедра, и ноги сами понесли меня по широкой дуге, огибая поляну по левому краю. Снег под подошвами казался мягкой ватой, привычного сопротивления наста я не чувствовал вовсе.

Браконьеры стояли ко мне спинами. Тот, что пнул лису, громко гоготал, поднимая добычу повыше к серому небу, а Сеня вертел второго щенка, грязными пальцами раздвигая искрящийся мех.

Я преодолел последние десять метров и задержал дыхание. От смеющегося бугая густо разило дешевым табаком и застарелым потом.

Оставалось ровно пять секунд.

Я перехватил автомат двумя руками за ствол, широко расставил ноги для надежного упора, чувствуя, как ступни плотно встали на снег, а мышцы спины напряглись, и вложил в замах весь собственный вес, всю накопившуюся ярость за растерзанного реликта в пещере и за измученных зверей здесь.

Злость искала выход. И нашла.

Приклад описал короткую дугу.

Удар пришелся точно в основание черепа смеющегося браконьера. Отдача прокатилась до самых локтей, раздался глухой стук, мужик громко всхрапнул и затих. Колени мгновенно подогнулись, и обмякшее тяжелое тело рухнуло лицом вперед прямо в истоптанный сугроб. Лисенок вывалился из разжавшихся пальцев и мгновенно юркнул под спасительные корни торчащего пня.

Сеня резко обернулся на звук падающего тела.

— Зверушек мучить любим? — спросил я, глядя прямо в узкий разрез глаз на темной балаклаве.

Первый бугай продолжал лежать лицом в сугробе, отрубившись после моего удара и не подавая никаких признаков желания подняться. Взрослые лисицы стояли в стороне, хрипло скалили зубы и переступали с лапы на лапу, но подойти ближе пока не решались.

— А ты еще кто такой, ети тебя? — возмущенно спросил браконьер, явно опешивший от моего беззвучного появления.

Я бы на его месте тоже опешил, если бы у меня за спиной возник какой-то молодой мужчина с винтовкой в руках.

Но мужик продолжал упрямо и крепко держать лисенка за задние лапы.

— Тот, кто живодеров на дух не переносит. Брось скотинку, или я буду разговаривать совсем по-другому, — я перехватил автомат как полагается.

Приклад привычно уперся в плечо, пальцы плотно легли на цевье, и вороненый ствол уставился прямо в широкую грудь мужика. Дышал я ровно, контролируя каждое движение своих мышц, хотя злоба продолжала клокотать.

Браконьер медленно перехватил лисенка здоровенными ручищами, и его толстые пальцы сомкнулись на тонкой шее пушистого зверька. Белый комок отчаянно запищал, задергав лапками в воздухе, пытаясь вырваться.

— Я ему шею сверну, если ты дернешься, пацан, — глухо отозвался бугай.

— Валяй. Только я тебе башку сразу после этого прострелю, — ответил я совершенно спокойным голосом, и лицо мое при этом даже не дрогнуло. — А тело в Разлом скину. Никто не найдет.

Я смотрел поверх прицельной планки прямо в глаза ублюдку, а указательный палец лег на спусковой крючок и слегка потянул его на себя, выбирая свободный ход механизма.

Мужик замер. Он глядел на меня в упор, явно оценивая серьезность моих намерений, и маленькие глазки его бегали от меня к черному отверстию ствола и обратно. Пытался понять, не беру ли я его на понт.

— Хмм… — браконьер шумно втянул воздух носом. — А ты, наверное, егерь, да, браток? Тот самый, что у той вонючей дыры живет на самом краю. Слушай, кореш. Давай по миру разойдемся, га? Мы тебя чем надо подогреем, деньжатами скинемся. А ты глаза закроешь на то, что мы тут немного, как это говорится, пурпуляцию проредили, а?

Желудок скрутило от омерзения. Запах чужого пота и гнилых зубов долетал до меня даже на таком расстоянии.

— И мы тебе ниче не сделаем за то, что ты Сене башку отшиб, — продолжил бугай, кивнув на лежащего товарища. — Вон, он даже сознание потерял. Ну так что? По рукам?

— Брось щенка, — сказал я еще жестче, намертво зафиксировав ствол на уровне его груди.

Браконьер тяжело и протяжно выдохнул, и пар густым облаком вырвался сквозь прорезь маски.

— Не хочешь по-хорошему, да? — прохрипел он. — Понимаю… Служба, принципы. Сам такой был по молодости. Вот только тебе усечь стоит одну простую вещь: ни хрена тебе эта твоя держаба не даст, когда время придет. Ни тебе, ни твоим потомкам. Последний раз предлагаю разойтись мирно.

— Третий раз повторять не стану, — сказал я.

Я продолжал сверлить его взглядом. Пульс стучал ровно и размеренно, и я был готов нажать на спуск в любую долю секунды, если его пальцы дернутся на шее зверька.

— Ясно. Щенка бросить, говоришь? — спросил мужик.

Я коротко кивнул.

— Ну, лови.

Вот же сучье семя. Ничего людского в таких подонках никогда не было, нет и быть не могло.

Браконьер прекрасно понимал свое проигрышное положение под прицелом заряженного автомата. Отпусти он щенка на снег, я бы тут же прострелил ему колено, и он это чуял нутром. Урод резко взмахнул рукой и швырнул лисенка прямо мне в лицо.

Белый пушистый комок полетел в мою сторону с жалобным писком.

Мозг сработал быстрее, чем я успел осмыслить ситуацию. Поймал он меня. Подловил на самом уязвимом месте. Я всегда любил животных, в прошлой жизни выхаживал подранков, в этой продолжал защищать лес, и я физически не мог позволить маленькому и перепуганному насмерть звереныш­у упасть и покалечиться.

Руки разжались сами. Автомат ухнул в снег, ладони выставились вперед и подхватили мягкое, отчаянно барахтающееся тельце.

И в этот же миг я поймал лицом кулак.

Пудовый кулак в жесткой кожаной перчатке врезался мне прямо в левую скулу. От чудовищного удара челюсть громко клацнула, на корне языка мгновенно растекся солоноватый привкус свежей крови, а в голове загудело, как в колоколе, по которому ударили изнутри черепа.

Ноги оторвались от земли, и я завалился на спину. Лисенок выскользнул из ослабевших рук, пискнул и мгновенно юркнул прочь.

Перекатиться я не успел. Небо заслонила широкая фигура в камуфляже, браконьер навалился сверху, придавив мою грудь к промерзшей земле, и две огромные ладони сомкнулись на горле, с силой сдавив гортань.

— Ты на кого пукалкой машешь, пацан, а⁈ — яростно зарычал мужик, брызгая слюной мне в лицо.

Хватка у него оказалась поистине стальной. Воздух мгновенно перестал поступать в легкие, я инстинктивно вцепился обеими руками в его бычьи запястья, пытаясь оторвать их от своей шеи, но пальцы скользили по грубой ткани рукавов, не находя должного упора.

— Я таких как ты, молокососов, на завтрак с говном жрал! Слышишь меня⁈ СЛЫШИШЬ⁈ — орал браконьер.

Он с силой тряхнул меня, приподняв голову за горло, и с размаху впечатал затылком в утоптанный снег. Новая порция искр брызнула из глаз, затылок обожгло, а звон в ушах превратился в сплошной высокий гул.

Я хрипел, широко разевая рот, но кислород не проходил. Грудная клетка судорожно сокращалась в тщетных попытках сделать вдох, в глазах стремительно темнело, и по краям зрения поползла густая черная пелена.

Стальная хватка на горле ощущалась до боли знакомо. Иронично. В старом мире я умер, попав в железные челюсти браконьерского капкана, и теперь умирал во втором, угодив в такой же капкан, только живой и из чужих рук.

И снова я проклинал эту дурацкую Систему. Ни одного толкового боевого навыка, никакого усиления мышц или скорости реакции, только умение читать следы да прятаться в кустах.

Я отпустил его запястья и потянулся руками к лицу браконьера, растопырив пальцы и пытаясь нащупать прорези в балаклаве, чтобы выдавить ублюдку глаза. Ногти скребли по жесткой шерстяной ткани, мужик злобно оскалился и замотал головой, уворачиваясь от моих слабеющих рук, а сам продолжал давить на кадык, вминая меня все глубже в сугроб.

Сердце колотилось где-то прямо в горле, натыкаясь на непреодолимую преграду. Лицо горело от прилившей крови, сознание уплывало, и окружающий лес терял очертания, сливаясь в сплошное серое пятно.

Оставался один-единственный отчаянный шанс в виде дедовского приема, которому меня учили в далекой юности на срочной службе.

Я заставил свои руки расцепиться, широко развел их в стороны и, собрав остатки сил, резко свел ладони вместе, целясь по ушам бугая.

Правая рука скользнула по плотной ткани капюшона. Левая ладонь со звонким хлопком впечаталась точно в ушную раковину браконьера.

Мужик завопил так дико, что этот вопль прорвался даже сквозь ватный гул в моей голове. Оглушил я его знатно, на одно ухо точно, а может, и барабанную перепонку повредил.

Но зверюга оказался невероятно крепким. Он зажмурился от боли, однако хватку на моем горле не ослабил ни на миллиметр, и давление на трахею от его ярости стало только сильнее.

Легкие горели огнем, а в голове пульсировала одна-единственная мысль — еще раз. Надо. Ударить. Еще. Один. Раз.

Я снова развел руки по снегу и в этот удар вложил вообще все, что у меня оставалось. Всю волю к жизни. Всю ненависть к куску дерьма, навалившемуся на меня сверху.

Ладони сошлись с громким хлопком, ударив одновременно с двух сторон.

Браконьер заорал во все горло, и крик этот был полон невыносимой агонии. Огромные руки мгновенно разжались, мужик отшатнулся, свалился с меня и схватился обеими ладонями за голову, катаясь по снегу.

Я жадно втянул ледяной воздух, и он ворвался в легкие с громким свистящим хрипом. Закашлявшись, я перевернулся на бок и скрючился на снегу. Слезы градом катились из глаз, горло горело так, точно я проглотил горсть битого стекла, и пришлось сплюнуть на снег густую слюну пополам с кровью из прокушенной губы и щек.

Взрослые лисицы больше в стороне не стояли.

Увидев слабость врага, животные с яростным хриплым лаем кинулись на катающегося по снегу мужика, впиваясь зубами в ткань его штанов и куртки. Лисы рвали камуфляж, добираясь до плоти, и царапали когтями непокрытые участки кожи, а браконьер отбивался, матерясь и вопя от боли.

Сверху грянул оглушительный птичий щебет.

Целая стайка синиц желтым роем сорвалась с веток и плотным облаком окружила голову мужика. Птицы неистово хлопали крыльями перед самым его лицом, крошечные острые клювы били в открытые глаза, цеплялись за прорези балаклавы. Браконьер размахивал руками, пытаясь отогнать пернатых защитников леса, но синицы атаковали слаженно и безжалостно, а лисы продолжали рвать его ноги, выдирая клочья ткани вместе с мясом.

Я отполз еще немного в сторону, опираясь на локти, и пальцы нащупали в снегу холодный пластик оброненного автомата. Подтянув оружие к себе, я привалился спиной к стволу сосны, продолжая судорожно глотать кислород, и смотрел, как лес самостоятельно вершит правосудие над теми, кто пришел сюда с жестокостью.

Как говорится: поднявший меч от меча и погибнет. Я на долю секунды прикрыл глаза, надеясь, что продолжения не будет.

Но как же я ошибался. Как же, черт возьми, ошибался…

Пальцы того, кого звали Сеней, и кого я вырубил три минуты назад, на правой руке сжались в кулак.