Глава 17. Колледж для изысканных леди

Коссет поглядывала на меня исподлобья, тогда как её крепкие мозолистые пальцы осторожно пробегали по уложенным во вместительный чемодан вещам — один из пяти чемоданов, которые были собраны моей трудолюбивой и заботливой няней для наиболее комфортного вхождения воспитанницы в новую взрослую жизнь. Я в сборах участия не принимала. Сказать по правде, последние дня три я вообще плохо понимала, что происходит вокруг. Вчера в КИЛе уже был первый учебный день, но и это казалось чем-то совершенно неважным, далёким, не имеющем ко мне прямого отношения. Всё то, что ещё совсем недавно воспринималось значимым, ценным, то, что вызывало восторг и радость, разом поблекло, потеряло краски, запах и вкус.

Я отбросила мысли о той ночи, когда я вышла из дому, следуя за зелёными червяками, мысли об Эймери Дьюссоне с решительностью, которую сама не ожидала от себя. Выстригла из памяти, точно спутавшуюся прядь волос — и теперь моя плешивая память мстила, подбрасывая неуместные картинки произошедшего то в сны, то в явь. Но ради своего будущего я обязана была его забыть. Он сам виноват! Он должен был мне всё рассказать до того, как… Нет, не так. Он вообще не должен был ко мне приближаться!

«А он и не приближался, — коварно нашёптывал внутренний голос, — до самой последней ночи ты сама его искала, сама, сама, сама… И поцеловала его сама. А потом бросила, предательница, трусиха, дала ему поверить, что он что-то для тебя значит, а сама ушла! Ушла, ушла, ушла…»

Я затыкала уши, но голосок шептал изнутри и не было никакой возможности заставить его замолчать.

Мне не с кем было поговорить об этом. Не с родителями: у матери было своих переживаний, кажется, гораздо больше, в том числе из за постаревшей сморщившейся кожи в том месте, где её столь неосторожно коснулась рука Эймери. Отец нервничал из-за неё и из-за меня, вероятно, на работе он взял отгул и теперь слонялся по дому целыми днями, не зная, чем и как себя занять и чем отвлечь и утешить нас с мамой. Коссет смотрела на меня виновато и настороженно, одновременно пытаясь сделать вид, что всё в порядке и ничего "такого" не происходит. В КИЛе меня ждала Аннет, но и с ней, как я неожиданно осознала, не хотелось ничего проговаривать вслух: мне вовсе не нужно было услышать, "какой этот Эймери негодяй!" и "как ты могла так неосмотрительно поступить!". Потому что он не был негодяем. И потому что сделанного не воротишь, но иногда, всего-то каких-нибудь триста раз на дню, мне хотелось всё бросить и сбежать к нему, а там — будь что будет. Но тут же наваливались мысли обо всём прочем, о родителях, о долге перед ними и обществом, о будущем и последствиях, и я застывала, разрываясь от сомнений, страхов и огромного чувства вины.

Оно никуда не денется. И если Эймери действительно оставалось жить меньше двух лет… не стоило мне к нему привязываться. Да я его почти совсем не знаю! Как грубо и пошло говорил он в последние минуты… А вдруг он на самом деле — такой?

Так что забыть, вычеркнуть, вырезать всё произошедшее из памяти было бы самым правильным. Не плакать, не жалеть ни себя, ни его.

Забыть.

* * *

Колледж для изысканных леди, самое престижное учебное заведение Айваны, располагался, разумеется, в северной столице, то есть Флоттершайне, и на самом деле являлся лишь половиной внушительного образовательного комплекса. Вторая половина — Колледж для благородных джентльменов — находился рядом. Точнее говоря, жилые корпуса для девушек и юношей располагались по обе стороны от внушительного трёхэтажного учебного корпуса. Общежития были окружены пышными садами: лиственными деревьями у юных малье и хвойными у мальёков. Интересно, предусмотрена ли какая-то магическая подкормка на зиму, или во время заморозков нашему «девичьему» саду суждено было облысеть?

Двое плечистых слуг с небольшими тележками в руках встретили нас у Центральных ворот Колледжа. Отец махнул в сторону чемоданов — и мои вещи отправились вперёд меня. Вообще-то, в школьном пансионе ученицы тоже жили в общежитиях, по двое: мы, разумеется, делили комнату с Аннет, так что вряд ли меня можно было чем-либо удивить. Невысокая крепкая женщина приветливо, но чуточку суетливо поклонилась нам в просторном, величественном холле, осведомилась о моём имени и фамилии и попросила подождать несколько минут.

Я глазела по сторонам. Новые впечатления не то что бы стирали, но всё же изрядно притупляли ноющую боль в груди, с недавних пор — мою неизменную спутницу.

Именно таким представлялся маленькой Хортенс королевский дворец — каким он был ещё до Весторского восстания и созыва Первого Сената, разумеется. Гладкий мраморный пол, огромная люстра на потолке и настенные светильники в форме полураспустившихся роз, густо-зеленый рельефный орнамент на стенах, окна, задрапированные такого же оттенка зелёной парчой, прошитой золотыми нитями, с ламбрекенами и пушистыми золотыми кисточками. В центре залы — массивная деревянная парадная лестница с высокими перилами, мягким изгибом сворачивающая направо и ведущая на бельэтаж. Отец кивнул на единственное стоящее тут кресло, своего рода напыщенный бархатный трон на изогнутых позолоченных ножках, но садиться не хотелось — хотелось разглядеть все детали до мельчайших завитков и штрихов. Я так засмотрелась на золочёную лепнину на потолке: мягко перетекающие друг в друга лилии или похожие на них цветы, что не сразу заметила горделивый герб Колледжа аккурат над лестницей: два переплетённых цветка, чёрный и белый, растущие из горстки пепла в обрамлении огненных всполохов. Девиз, написанный на лайгоне, несмотря на наши сложные отношения с этим предметом, прочесть мне всё-таки удалось: "Самый прекрасный цветок завянет, а упругий стебель сопротивляется ветру и палящему солнцу".

Что ж, если считать, что любовь — это и есть прекрасный, но недолговечный цветок, остаётся надеяться на то, что мой здравый смысл достаточно упруг, чтобы сопротивляться. Отец поглядывал на меня, как и Коссет — осторожно, с некоторым настороженным сочувствием, моя эксцентричная выходка была воспринята им как симптом некой душевной хвори, и, сказать по правде, я не могла дождаться, когда же он уйдёт — довольно трудно было начинать новую жизнь под такими взглядами. Оставшись вдвоём, мы неловко молчали, и тем громче тикали солидные золотые часы, укоризненно поглядывающие на нас с одной из стен, словно упрекая в бездействии: к моему удивлению, они были снабжены даже секундной стрелкой. Мимо прошмыгнули две служанки, обе в одинаковых платьях цвета топлёного масла и белых чепцах. Студентки, вероятно, на занятиях — сейчас одиннадцать часов дня.

Я впитывала новые впечатления, как лечебное зелье.

Тихие шаги раздались откуда-то сверху, и я не сразу поняла, что человек спускался к нам по лестнице, просто потому, что зелёное платье высокой статной женщины практически сливалось с цветом стен. Я невольно залюбовалась её гордой осанкой — стройная, как и моя мать, но выше ростом, она была вероятно, одного с ней возраста или даже на несколько лет старше, но двигалась на удивление легко и бесшумно. Тоже светловолосая, она явно не одобряла легкомысленные кудряшки и кокетливо выглядывающие пряди — но строгий гладкий пучок ей удивительным образом шёл, только подчёркивая ровные и благородные черты лица. Ни малейшего намёка на злоупотребление своей природной красотой и женственностью, единственное украшение — длинные серьги из малахита, тем не менее, её гармоничная внешность подавляла своей скульптурной правильностью. Запах духов показался мне прохладным и горьким, не привычно цветочным, а скорее, древесным ароматом.

Голос оказался под стать внешности: глубокий, низкий, грудной, но в то же время обволакивающе бархатный:

— Доброго дня, — она смотрела только на меня, а отцу просто кивнула, не подав руки. — Ты — Хортенс Флорис, верно? Мне сообщили, что болезнь помешала тебе приступить к занятиям вовремя, что ж, придётся нагонять. Мы занимаемся шесть дней в неделю с девяти утра до пяти часов вечера, думаю, преподаватели согласятся провести несколько индивидуальных вечерних уроков. Меня зовут Сандрин Лестор, я директриса КИЛ вот уже четыре года. Малье Айриль, с которой вы учились вместе в школе, любезно выразила готовность рассказать и показать тебе всё, чтобы мы не тратили время сейчас, думаю, это будет разумно. Факультет артефакторики, на который ты зачислена, является наиболее сложным направлением нашего учебного заведения. Надеюсь, наше сотрудничество окажется плодотворным и обоюдно приятным. Лисса, — она кивнула одной из служанок, почтительно замершей у стены аккурат под часами, — будет помогать вашей юните поддерживать порядок в комнате, кроме того, она же отвечает за еженедельную стирку одежды. Бытовые хлопоты не должны помешать освоению знаний, знания — наш приоритет. Мы спрашиваем строго, невзирая на происхождение и состояние. Тем не менее, я рада приветствовать одну из Флорисов. Сейчас я как раз свободна, — короткий взгляд на часы. — И могу проводить тебя на занятие в общий лекционный зал.

— Прямо сейчас? — пробормотала я, отчего-то почувствовав смущение, но все эти чувства гасили мою тоску, и даже смущение было прекрасно.

— К чему терять время? В этих стенах мы ценим время.

"Тик-так", — ехидно поддакнули часы, а отец как-то непривычно сдержанно и торопливо для него попрощался со мной и ушёл.

Я даже вслед ему не посмотрела, зачарованная пафосной окружающей обстановкой.

Директриса Лестор поднялась на несколько ступенек наверх и посмотрела на меня:

— Идём, Флорис.

И я заторопилась за ней, отчего-то больше всего на свете в тот момент желая спросить, из чего сделаны её духи — и не решаясь открыть рот.

* * *

— Колледж для изысканных леди и благородных джентльменов был построен в одна тысяча триста девяносто шестом году, — размеренно говорила малье Лестор. — Таким образом, уже второе столетие он принимает под свои своды юных обладателей благих даров…

Я невольно сжала руки в кулаки. Когда-то это выражение — благие дары — казалось мне более чем естественным, но не сейчас, когда я узнала о существовании ещё и «скверных». А ведь многие, вероятно, вообще не знают о том, что где-то существуют одарённые люди, которые должны скрываться от всего остального мира. Которых однажды навсегда лишат дара…

Может быть, лучше было бы и не знать?

Тем временем мы поднялись на второй этаж — чрезвычайно просторное помещение без окон, способное вместить в себя не меньше пары сотен человек.

«Как здесь светло», — не успела я удивиться, как директриса сделала взмах рукой куда-то вверх. Я невольно задрала голову — и увидела что высокий, метрах в семи от пола, купольный потолок, был из золотистого стекла, пропускавшего солнечные лучи.

— Это учебный корпус леди, как раньше называли юных малье, а вот за этой стеной — учебный корпус юношей. Но не стоит ломать стену или рыть подкоп, вы будете достаточно часто встречаться.

— Будем? — эхом откликнулась я, просто потому, что хитро улыбающаяся и чуть ли не подмигивающая мне директриса явно ожидала какой-то реакции.

— Разумеется. Часть лекций будет проходить в общем зале, дверь в него вот там. Кроме того, вы сможете встречаться с молодыми людьми в библиотеке, вход в неё — вот эти бежевые двери, поговорить там вам правда не удастся, но увидеться — вполне… Ну, и, конечно, мы устраиваем праздничные мероприятия, поскольку годы учёбы — это лучшие годы вашей юности, а они должны проходить в радости, не так ли?

Я неопределенно кивнула, особой радости в данный момент не чувствуя.

— Супружеская чета Ластеров — нет, я им не родственница, у нас просто очень похожие фамилии — которая основала в своё время КИЛ и КБД, были очень строгими людьми. Они были категорически против взаимодействий малье и мальёков, но это приводило лишь к тому, что год за годом изобретательность молодых людей росла, поскольку потребность в общении, дружбе и любви — одна из базовых, наиболее естественных потребностей людей, не так ли? Мы не ставим цель разлучить вас, так что, ещё раз повторяю — общаться вы будете, — директриса говорила это так настойчиво, словно я уже пыталась разобрать стену или, тяжело дыша и обливаясь потом, копала подкоп к вожделенной мужской обители. — Примерно половина наших выпускниц выходит замуж в первые несколько месяцев после завершения учёбы!

— А с работой дела обстоят так же удачно? — поинтересовалась я, пожалев, что мама не присутствует при нашей беседе: её-то уж точно до мурашек обрадовала бы такая статистика.

— Эм-м-м… с работой? А с работой всё будет зависеть только от вас самих. Не скрою — от девушек не ждут столь уж многого, но если вы хотите чего-то добиться… Прекрасные преподаватели и лучшая в Айване библиотека учебной литературы к вашим услугам. К слову о библиотеке — давайте-ка зайдём туда. Малье Фрагис, заведующая библиотекой, женщина весьма… — малье Лестор запнулась на полуслове. — Весьма строгих нравов и правил, заранее прошу принять и простить. Она работает вот уже сорок лет и знает каждую книгу, за каждую болеет душой, ну, ты понимаешь…

— Наверное, — сказала я, так как понимала довольно слабо, сказать по правде. Дверь в библиотеку — две бежевые с золотой отделкой двери с причудливыми круглыми ручками — насколько я могла судить, каждая из ручек представляла собой модель планеты с нанесёнными контурами нашего континента — открылась с трудом, но без малейшего скрипа.

Не сказать, что библиотека была моим любимым местом в школе, отнюдь. Если уж совсем по правде, я была там раз пять в течение учебного года — получала книжки, сдавала книжки и сопровождала Аннет, которую изредка обуревало честолюбивое желание выступить с каким-нибудь сногсшибательным рефератом или докладом.

Меня такое желание никогда не обуревало. Но в КИЛе я планировала учиться хорошо и заработать себе репутацию учёного червя, чтобы без проблем получить работу в Сенате, так что…

— Леди Фрагис! — тихим вкрадчивым голосом позвала директриса. Не успела я поразиться устаревшему обращению, как тут же забыла обо всём — библиотека была без преувеличения роскошна.

Потолок и здесь был стеклянным и очень высоким, а само помещение — огромно. Если сдвинуть к стенам монументальные стеллажи для книг из красного дерева, каждый — с трёх меня ростом, тут вполне можно было устраивать если не балы, то как минимум танцевальные репетиции. Вот только не хватало рояля в углу и зеркал. А так… каменный пол сменился деревянным паркетом молочного и шоколадного оттенков, тут и там между стеллажами стояли изысканные напольные вазы — мама непременно бы оценила! Единственным звуком, нарушающим абсолютную, даже тотальную тишину, было наше дыхание и громкое тиканье часов, но сразу я не поняла, где они находятся. Деревянный стол, на котором одиноко тосковала яшмовая чернильница, пустовал, хотя на столе школьной библиотекарши всегда валялись книги, заполненные и пустые формуляры, какие-то листы, перьевые ручки и всякая всячина…

Я открыла было рот, чтобы спросить что-нибудь — например, не стоит ли позвать неведомую библиотекаршу погромче, в таком залище шёпот директрисы она вряд ли услышала бы, как вдруг откуда-то сбоку вынырнул посетитель — невысокий худенький паренёк с длинными рыжими волосами и растерянно-жалостливым выражением на лице. В руках у него была здоровенная стопка толстых книг. Я зачарованно уставилась на него не только потому, что это был первый увиденный мною студент КБД, но и из-за его странной танцующе-крадущейся походки: он шёл по гладкому полу как по топкому лесному болоту, высоко задирая тонкие ноги в коричневых, довольно мятых брюках, в которые была заправлена свободная рубашка цвета топлёного молока.

По цветовой гамме он очень удачно сочетался с паркетом, только рыжие волосы всё немного портили.

Поскольку директриса отчего-то не спешила проявлять активность, я растерянно сделала пару шагов вперёд, намереваясь спросить парня, где тут леди Фрагис, как вдруг молодой человек повернул голову, увидел меня и на мгновение сбился с шага. К несчастью, именно в тот момент он проходил рядом с очередной вазой, которой хватило крошечного толчка, чтобы завалиться на бок и тут же с оглушительным — для такой-то тишины — грохотом разлететься на мелкие кусочки. От неожиданности и без того нервный парень всплеснул руками, инстинктивно пытаясь удержать вазу — и стопка книг вспорхнула, точно стая голубей, а потом шлёпнулась на паркет.

Рыжий снова всплеснул руками, словно не зная — хвататься за сердце или зажимать рвущийся изо рта крик ужаса.

Директриса, кажется, вжалась в стену.

В ту же секунду из-за какого-то стеллажа вылетела… вылетело… нечто. То есть умом я понимала, что это всего-навсего крошечная сгорбленная старушка с ярко-зелёными, цвета сочной молодой травы, волосами, но всё же трудно было признать, что это — действительно пожилая малье с тросточкой в руке, морщинистым лицом и крючковатым носом, как у какой-нибудь заправской лесной ведьмы — впечатление портил только неправдоподобный безумный цвет торчащей во все стороны шевелюры.

Пожилая фурия не издала ни единого звука, хотя нет, вру — она тихо шипела, словно у неё были перерезаны связки. Очутившись рядом с рыжим, малье Фрагис издала совсем уж зловещий хрип, как будто одежда начала её душить, и неожиданно ловко подпрыгнув, треснула тростью совершенно растерявшегося парня по затылку несколько раз, пока он не догадался рухнуть на колени и не начал с сумасшедшей скоростью собирать упавшие книги и осколки. Периодически повторяя свой злодейский воспитательный приём с тростью, старушка грозно наблюдала за ним сверху — хотя её росточек к этому явно не располагал. Как только осколки были собраны в кучу, малье Фрагис щёлкнула пальцами — и они вспыхнули чёрным пламенем, а через мгновение и вовсе растворились в воздухе.

Оставалось только охнуть — восхищенно и завистливо в сторону уничтожения осколков и сочувственно — в сторону зашуганного паренька, который кое-как поднялся с колен, подобострастно взирая на свою мучительницу.

Мучительница дождалась, пока стопка окажется на столе и принялась дотошно просматривать каждую книгу. Обнаруживая помятый лист, она демонстративно — но молча — совала его пареньку под нос, отчего он бледнел и зеленел всё больше. Наконец, исследование пострадавшей литературы было окончено, после чего юноша поспешил уйти, получив — я глазам своим не поверила — гневное шипение и довольно увесистый шлепок тростью по тощим ягодицам напоследок.

И это всё на глазах у директора?! Здесь разрешены телесные наказания?

Парень молча поклонился малье Лестор, бросил на меня затравленный взгляд — и буквально просочился в дверь, так и не издав ни единого звука.

Старушка приблизилась к нам. Стоило бедолаге уйти, как злобный оскал её маленького сморщенного личика раздвинулся почти что людоедской улыбкой — опять же, в сторону директрисы. На меня она посмотрела без энтузиазма и поманила неожиданно длинным пальцем.

Я подошла поближе, не рискуя слишком уж сокращать расстояние между нами. Но старушка, бойко крутанув своей наказательной тростью, лихо подцепила меня за поясок на платье и потянула ближе.

— Здесссь к книгам относссятсссся уважжжительно! — просипела она, пристально глядя мне в лицо. — Тихо чччитают и ссссдают вовремя, юная леди Флорисссс, верно?!

Я икнула и быстро кивнула.

На всякий случай — раз десять.