Глава 18. Неудачный побег

Одна тысяча пятьсот пятый год

Сбежать оказалось на удивление несложно. Тридцать первый постарался проделать всё максимально аккуратно.

Выбрал тихое местечко подальше от площадки рядом с ограждением, там, где другие дети бывают редко из-за колючего кустарника, давно уже отставившего всякие позывы плодоносить и злобно ощетинившегося на своих всеядных соседей острыми тёмными шипами. Несколько дней, не подряд, конечно, Тридцать первый забредал туда, пытаясь понять — вызывает он у кого-нибудь подозрение своим маршрутом или нет? Впрочем — и он уже давно это понял — из всех питомцев Джаксвилля особо пристальное внимание доставалось тем, кого считали по-настоящему опасными: Третьему, Четвёртой, Десятому, Двадцатой и таким, как они. За остальными следили тоже, конечно же, но самую толику меньше.

Его заслуживающим внимания явно не считали, да и вёл он себя тихо, агрессию не выказывал… Оно и к лучшему.

Эймери навещал облюбованное место не часто и не редко, периодически. Как ни хотелось ему поторопиться, а всё же следовало проявлять осторожность и, что немаловажно, сохранить силы. На прочное, окантованное металлом дерево он воздействовал раз за разом, аккуратно и методично, хотя мог бы справиться за пару визитов. Но он боялся выдать себя измученным видом, поэтому ослаблял, старил материал по небольшому куску, и справился за две недели — оставалось обернуть руку какой-то тряпкой и ударить кулаком по прогнившей, истлевшей насквозь до состояния трухи древесине и ржавым железякам. С его вполне себе компактными габаритами пролезть в образовавшуюся щель не составило особого труда.

Так что это было несложно. Куда труднее — избавиться от неожиданного ощущения неправильности своего одиночного ухода. Но не мог же он тащить за собой других, особенно — тех несмышлёных семилетних детишек! Тем более девчонок… Не мог. Он и сам-то не был ещё уверен, что сможет отойти от Джаксвилля на добрый десяток шагов, не то что сбежать. А прихватить эту мелочь, у которой через час заболит живот или нога или голова, через два захочется пить, есть, в туалет, а через три польются айвурским водопадом слёзы…

Про айвурский водопад рассказывала мама. И именно ради мамы он собирался бороться за свою жизнь, за своё имя, память и дар. Нечего сентиментальничать.

Он ушёл после обеда — до ужина оставалось часов пять. Можно было бы и после ужина, но вечерняя проверка, когда их тупо пересчитывали по головам, проводилась не по расписанию, а всегда спонтанно, и он не мог поручиться, что его отсутствие не будет замечено сразу же, к тому же ночью идти не хотелось. Днём же в Джаксвилле наступало сонное затишье, прерываемое разве что голодным бурчанием прилипших к позвоночнику полупустых животов воспитанников.

Мама не хотела бы, чтобы он голодал…

Оставалась одна весомая опасность — бродящая по периметру охрана. Но эти две недели Эймери не только издевался над деревом и железом, но и в проделанную щель наблюдал за высокими мощными силуэтами уныло и бездеятельно томящейся без дела стражи. Побеги из Джаксвилля случались более чем редко, всё-таки и по возрасту здешние обитатели были маловаты, и по силам слабоваты. Не то что бы охрана пренебрегала своими обязанностями, но слегка расслабилась. Всего за две недели Тридцать первый смог вычислить рисунок их на первый взгляд хаотичных передвижений.

Охранников было девять. Передвигались они тройкой и тремя парами. Мимо будущей дыры в ограде проходили примерно раз в шесть минут — конечно, у Эймери не было часов при себе, поэтому он просто досчитывал мысленно до трёхсот пятидесяти.

Шесть минут, чтобы вылезти, не порезавшись, прикрыть дыру, насколько это возможно, голыми ветками ближайшего кустарника и бесшумно броситься в чащу леса.

Так оно и вышло. Тридцать первый сам себе не верил, пока лез, пока бежал, спотыкаясь по кривым нехоженным лесным тропинкам, перепрыгивая через толстые извилистые корни. Он ничего не взял с собой — было попросту нечего, да и не хотелось ему уносить с собой какую-то память о Джаксвилле. По правде сказать, он не представлял, как будет жить дальше, чем будет питаться и где ночевать. Главным казалось удалиться от Джаксвилля как можно дальше и как можно быстрее.

А там оно само как-нибудь.

* * *

В Джаксвилле Эймери давно потерял счёт времени и не знал, какой сейчас месяц. Наверное, март — снег уже недели две как сошёл. Прохладно, голо, серо. Внезапно он подумал, что надо было дождаться лета. Ночевать можно было бы прямо на траве, к тому же в лесу хотя бы ягоды были бы или орехи какие-нибудь… К вечеру он проголодался так, что живот сводило, хотелось пить, а воды как назло нигде не было — ни дождя, наверное, в марте и не должны идти дожди, когда они там идут? Ни талого снега. Ни речки, ни ручейка. Но звери же где-то пьют?

Только он не зверь и добывать себе еду в лесу не обучен.

Когда совсем стемнело, он вышел к краю леса и обнаружил небольшое поселение — не городок, скорее маленькую, тихую и тёмную деревеньку, впрочем, имелся тут и уличный фонарь, правда, довольно тусклый. Подошёл к забору — довольно невысокому частоколу старых деревянных досок, скреплённых торчащими то тут, то там заржавевшими гвоздями. За забором высились какие-то одноэтажные деревянные строения.

Как он хотел оказаться дома! Или хотя бы в доме… Вымыться. Наестся. Согреться. Там, за забором, может быть колодец. Или свалка отходов. Или поилка для скота, в конце концов! А может быть, сеновал. Тридцать первый ухватился за край забора, мигом получил с десяток заноз, однако перелезть оказалось нетрудно. Дальше он шёл по деревянным доскам, стараясь, чтобы они не слишком скрипели от его шагов: подумалось вдруг, что хозяева могут держать во дворе и собаку, возможно, даже без привязи.

Воды он напился вдоволь из деревянной бочки, а вот еды не нашёл, никакой. Стащил с верёвки сохнувшую, сырую ещё рубашку. Задумался, где можно пристроиться и хотя бы поспать до утра — становилось всё холоднее.

— Это ещё что? — визгливый, даром что мужской, голос разрезал темноту, как нож масло. Тридцать первый дёрнулся, надеясь, что этот крик к нему не относится.

— Ворьё малолетнее, а ну пшёл отсюда! — голос обрёл плоть, и из темноты выступила фигура бородатого мужчины, невысокого, но крепкого и коренастого. И в руках мужик сжимал нечто вытянутое и острое, слишком похожее на ружьё. — Нет, погоди-ка… А ну, стой! Если спёр что…

Эймери не стал дожидаться приближения хозяина или стрельбы — рванул, как перепуганный заяц, и откуда только силы взялись? Мигом перескочил через забор, и даже боль от пропоровшего ногу гвоздя не почувствовал. Он даже позже её почти что не чувствовал — только досаду из-за рваной и промокшей от крови брючины, а ещё усталость, желание свернуться в калачик и спать, спать, спать… Что он и сделал — наткнулся в лесу на ель, обломал тяжёлые крепкие ветви, постелил поверху рубашку и склубочился, не думая ни о чём.

Под утро глаза не хотели размыкаться, никак не хотели, но каркали вороны, дул пронизывающий весенний ветер, и почему-то нещадно болела голова, хотя головой он вроде бы не ударялся. Нога ныла, казалась тяжёлой и горячей, но уже не кровоточила, и он, кое-как поднявшись, заковылял дальше. Тридцать первый и сам себе на удивление казался горячим и тяжёлым, и даже есть уже не хотелось. А вот пить — очень, губы и горло пересохли.

Он пробирался вглубь леса всё медленнее и медленнее. Сознание мутилось, тянуло лечь на землю, но он понимал, что если ляжет, то уже не встанет.

И он шёл.

К жару добавился озноб, и наконец он не выдержал и присел на какое-то поваленное дерево, обхватив себя руками. «Простудился», — подумал Эймери, не зная, что делать — несмотря на хрупкую конституцию, он очень редко болел. Впрочем, лекарей поблизости всё равно нет…

Он плохо помнил, как его нашли. Трое людей, высоких, одетых в чёрное, похожие на три тени. Лица расплывались в глазах цветными пятнами.

— Отбегался, выродок, — одна из теней склонилась над ним, а потом с размаху впечатала тяжёлый чёрный сапог ему в бок. Ещё и ещё. Чья-то крепкая рука приподняла его за шиворот, поставила на подкашивающиеся ноги, а потом отвесила такой подзатыльник, что в глазах потемнело.

— Не трогай, он и так копыта вот-вот откинет, — взвизгнула другая тень, на этот раз женская. — Мальчишка нужен живым! Малья Агравис нам кишки на кулак намотает, что не уследили, а ещё придут эти… Как ты мог упустить именно его?!

— Так я его не убиваю… И он был таким тихим! Всё по стенке ходил, глаза в пол, кто ж знал, что на тихой лужайке ядовитый плющ расцвел!

— Что-то он больно дохлый, — озабоченно сказала третья тень. — Ты перестарался! А если рёбра ему поломал или ещё что похуже?!

Как и на чём его возвращали в Джаксвилль, он не запомнил. В конце концов, ему дали воды, но он чувствовал себя, собственное раскалённое ноющее нутро даже не пустыней — каменной твердью, и льющееся в изобилии прохладное питье не могло ни оживить её, ни смягчить.

* * *

Тридцать первый лежал без сознания уже несколько часов и не слышал голоса, тревожные, раздраженные и злые, не видел то и дело склоняющихся над ним людей, разводящего руками старенького лекаря с блестящей от пота лысиной и бородавкой на крючковатом носу.

— Леди и джентльмены, — старомодно обратился к собравшимся лекарь, его голос подрагивал от волнения. — Я сделал всё, что мог. Промыл и прочистил от гноя рану, обработал, но… Вероятно, заражение уже проникло в кровь. На моей памяти были случаи, когда крепкий молодой организм справлялся с подобной хворью, правда, не настолько, гхм, всеобъемлющей и стремительной, но этот ребёнок ослаблен голоданием и переохлаждением, к тому же раны, полученные заржавленным металлом, всегда лечатся тяжело, так что…

— Делайте что-нибудь! — нервно отозвался один из мужчин. — Этот ребёнок должен выжить! Делайте! Думайте! Он нужен нам живым, его дар нужен, к тому же его… Мне плевать, что вы там уже проделали, думайте, решайте, действуйте! Отрежьте ему его проклятую ногу, в конце концов!

— Это бесполезно, — сухо и холодно сказал лекарь и водрузил на покрасневшую натёртую переносицу маленькие круглые очки. — Я не буду подвергать малыша бессмысленному издевательству… и уверяю вас, что это уже не поможет. Болезнь в крови! Посмотрите сами: жар не сбивается, а эта розовая сыпь на лице и кистях, хриплое и одышливое дыхание, пожелтевшие склеры глаз… Отказывают внутренние органы. Боюсь, я уже ничего не смогу сделать. Кто отвечает за этого ребёнка? Если я правильно понимаю, он сирота? Я обязан оставить письменное свидетельство директору его воспитательного учреждения и получить его подпись…

— Директриса Агравис в отъезде в связи с похоронами отца, — отрывисто сообщил один из мужчин. — Мы не имеем возможности связаться с ней и вынуждены принимать решение…

— Если бы бедный ребёнок был носителем благого дара, уверен, целители могли бы излечить его без особого труда, ну а я обычный лекарь, пользующийся теми скудными снадобьями и навыками, что способствуют благополучию простых людей, — лекарь решительно захлопнул кожаный чемоданчик. — Сами знаете, как скуден запас таких средств. Я даю ему сутки, максимум двое, в сознание он уже не придёт, да и к лучшему, несчастное одинокое дитя, да будет его жизнь на небесном лугу лучше, чем здесь! Что ж, по возвращению директриса сможет обратиться ко мне за необходимыми документами. Всего доброго, леди и джентльмены.

Доктор вышел, женщина пошла проводить его, а оставшиеся двое мужчин уставились друг на друга.

— Трайвус, — сказал один из них, постарше и пониже ростом. — Везём его во Флоттершайн. Срочно. Сейчас же.

— Не довезём, — отозвался тот, что не удержался от пинка. — А если и довезём… Куда и к кому? Кому нужен скверный? Стальная космея, ну почему сейчас, почему в моё дежурство! Я планировал просить переназначить меня в столицу, там как раз освобождается тёпленькое местечко в госпитале, приближенном к Сенату, а после такого скандала, как побег и смерть этого… Сволочь, сукин сын малолетний…

— Есть у меня там один должник, со связями, — маль Таптор стал натягивать свои неизменные узкие кожаные перчатки, а Трайвус следил за ним не без отвращения, отвращение разливалось зеленью по его бледному лицу. — Нас как минимум примут, правда, не знаю, согласятся ли посмотреть и всё такое. В отделе магицины должны быть умельцы… хотя бы кто-то. Не верю, что в содержание этих бракованных вкладывается столько сил и средств, чтобы потом они мерли как мухи из-за каждой тупой царапины. И я не собираюсь лишаться своего тёплого места из-за этого выродка. В Джаксвилле платят столько, что я уже почти выплатил закладную на дом… Никто вообще не должен узнать о том, что недоносок сбегал. Тащи сопляка в экипаж.

— Едем, — коротко ответил Трайвус.

* * *

— Как ваше имя? — с некоторой неловкостью спросил Трайвус. Вся его высокомерная грубоватая спесь сошла, как пена, при виде высокого важного мальёка с приглаженными волосами и острым безволосым подбородком. К тому же в ожидании решения судьбы Тридцать первого, столь неудачно решившего сбежать именно сейчас, Трайвус провёл практически на ногах и без сна около двух суток — там, в поисках в лесах вокруг Джаксвилля и здесь, во Флоттершайне, в неприметном трёхэтажном здании отдела, занимающегося обширными проблемами магического здоровья, профилактики и лечения. Только здесь не делали вид, будто обладателей скверного дара не существует.

Дёрнув свои столь удачно припомнившиеся связи, маль Таптор действительно добился того, чтобы их приняли, и, к удивлению Трайвуса, приняли быстро, ребёнка тут же забрали, а ему как единственному сопровождающему взрослому предложили подождать — Таптор с чувством выполненного долга поспешил обратно в Джаксвилль, пока оттуда ещё кто-нибудь не сбежал и не сдох.

— Моё имя для вас ничего не скажет. Да и речь не об этом.

— Он… мальчик будет жить?

— И да, и нет.

— Как это? — несколько растерянно проговорил Трайвус. Мальёк из отдела научной магицины побарабанил пальцами по столу. Опустился на жёсткий деревянный стул в холодном, пустом и безликом кабинете-приёмной. Жестом указал собеседнику на второй такой же стул. Сидеть было неудобно, но Трайвус, заместитель директрисы Джаксвилля по воспитательной работе, ничего не сказал. Всё его внимание было целиком сосредоточено на представителе отдела, согласившегося попробовать спасти жизнь Тридцать первого, не устраивая шумихи. Здесь вообще не стремились к публичности — на здании не было даже таблички.

— Я сам не являюсь целителем-практиком, но… Очень странная ситуация. Как бы объяснить вам простыми словами… Видите ли, каким-то образом этот ребенок подхватил не изученную кем бы то ни было ранее крайне агрессивную инфекцию. У нас нет от неё разработанного лечения, а то лечение, которое обычно применяется при заражении крови, не оказывает нужного эффекта. Уже много лет мы изучали, насколько это было возможно, обладателей скверных даров и выяснили, что они отличаются от обладателей даров благих не только своими, скажем так, духовными способностями, как музыкант и художник, нет, они отличаются на физиологическом уровне, и наука способна зафиксировать и определить это различие. У них разная кровь, принципиально разная. Возможно, этим обусловлено такое аномальное течение развития заболевания, его стремительность и широкий радиус поражения. При этом будь на месте вашего мальчика ребёнок и вовсе без дара, он уже был бы мёртв.

— Нельзя ли ближе к делу? Можно ли ему помочь? Может быть, ну, сделать переливание крови?

— Я не уверен, что это поможет в данной ситуации, тем более что неподходящий донор, вероятно, спровоцирует молниеносный летальный исход… Я лишь пытаюсь объяснить наше временное бездействие. Обычно инфекционный процесс локализуется в организме, например, в полости рта, кишечника или лёгких, но в данной ситуации хворь как будто хаотично перемещается по всему телу, поражая то одну, то другую системы органов. Сначала лёгкие, потом желудочно-кишечный тракт, потом сердце… Это сравнимо с метастазами при онкологических заболеваниях, хотя я определённо вижу инфекционную, внешнюю а не врождённую или самопроизвольную природу заболевания. Опять же, если говорить простым для обывателя языком. В любои случае, странно, что он ещё жив.

— Понятно, — коротко и с досадой отозвался Трайвус. — Мальчишка — без пяти минут покойник.

— Есть один вариант, — медленно произнёс пожелавший остаться безымянным мальёк. — Точнее говоря, один экспериментальный препарат. Его разработал один из наших бывших сотрудников, сейчас его уже нет в живых, и рецепт препарата утерян. В комплексе с ещё двумя препаратами может выйти нужный нам эффект… Мы очистим источники инфекции, всесторонне поддержим организм в целом и отдельные органы, а то, о чём я вам говорил, поможет очистить, исцелить такую нестандартную кровь, которая, гхм, оказывается невосприимчивой к воздействию прочих средств, пригодных как для обладателей благого дара, так и для неодарённых, исцелить костный мозг ребёнка без хирургического и магического вмешательства, которые он в данном состоянии просто не перенесёт, не говоря уже о том, что они бесполезны. Если всё получится — это будет один шанс на миллион, но в противном случае шансов нет вовсе. Если я правильно понимаю, на кону не только ваше рабочее место, верно? Стали бы вы так стараться ради простого мальчишки.

— Почему ради простого мальчишки так стараетесь вы?

— Мы учёные, дорогой маль Трайвус. Мы хотим двигать науку, а науке нужен материал. Материала нам не дают, только бьют по рукам — видите, я с вами предельно честен. Всё, что мы умеем делать с обладателями скверных даров — это лишать их этого дара. Собственно, вы никак не даёте мне договорить. Проблема заключается в том, что этот экспериментальный препарат, очищающий кровь, который видится мне единственной возможностью выживания мальчика, не бесконечен, но проводить терапию при нынешней динамике развития "метастаз" придётся регулярно, как минимум раз в полгода. Сколько ему сейчас лет?

— Чуть меньше чем через три месяца исполнится десять.

— Исходя из имеющихся запасов… — мальёк задумался, высчитывая. — Да, запасов ему хватит до двадцати одного года.

— В двадцать один год его дар будет запечатан, если Сенат не изменит выбранного курса, разумеется.

— Что ж. Вы спрашивали меня, жив ли ребёнок, а я ответил: и да, и нет. Таким образом, мы сможем поддерживать в нём жизнь до двадцати одного года. Без своевременной комплексной терапии он умрёт, смею предположить, в течение двух недель. При стирании дара же он умрёт моментально. Не знаю, в курсе ли вы, но суть процедуры запечатывания основана как раз-таки на трансплантировании костного мозга подходящего донора, не имеющего магического дара при активной магической поддержке организма, способствующей снижению отторжения. Это очень и очень непростая процедура, ваш мальчик её не переживёт. Ни сейчас, ни в будущем

— Мне плевать, что с ним будет через одиннадцать лет, — маль Трайвус облизал пересохшие губы. — Единственное, что мне нужно — чтобы он не сдох прямо сейчас. Я согласен на всё. Но какова цена?

— Наука бесценна, дорогой маль. Я уже говорил и повторюсь — нам нужны материалы. Этому мальчику необходимо будет приезжать к нам раз в полгода для проведения очередного этапа комплексной терапии. В это время мы могли бы использовать его… гм, тело, его организм для проведения ряда исследований. Без угрозы для жизни, разумеется, нам это невыгодно. Его и, может быть, еще двух-трёх детишек из тех, которыми вы располагаете — в качестве сравнительных контрольных образцов. Но я не просто человек науки, я человек закона. Мне нужно официально подписанное согласие его опекуна на проведение подобных исследований, чьи результаты никто не сможет гарантировать.

— Хоть на тёрке его натрите и в капусту нашинкуйте, у вас будут все необходимые подписи. Мальчишка ваш. Используйте все шансы.

Безымянный мальёк кивнул и поднялся. Маль Трайвус собирался было покинуть кабинет, и последний вопрос вырвался у него как бы сам собой:

— Почему вы так уверены, что за последующие одиннадцать лет никто не создаст такого же снадобья, как этот ваш препарат, излечивающий скверных?

— Потому что человек, который его создал, был гением, — без промедления ответил мальёк. — И он мёртв и не оставил никаких записей и свидетельств, поскольку два последних года своей жизни пребывал в сумрачном состоянии сознания. Потому что более эти исследования не проводятся. Партия Мирука Трошича отходит на второй план, именно они, не говоря о Фертаке Трошиче, его отце, в течение сорока лет финансировали направление медицины для скверноодарённых. Возможно, уже через пять-шесть лет мы сможем определять наличие скверной крови у ребёнка уже в утробе матери и проводить изъятие поражённого плода до его появления на свет — всё идёт к этому, маль. Истреблять, а не лечить. Но истреблять гуманно, разумеется, — он хохотнул.

Маль Трайвус пожал плечами, поблагодарил собеседника кивком головы и всё-таки вышел из кабинета, ожидать окончательного вердикта в тёмном коридоре с голыми пустыми стенами цвета болотной зелени. Он подписал все принесённые ему бумаги, не читая написанного, чтобы не затягивать время.