Глава 20. Юнита скверны

Следующий день после смерти Тьериша Агрависа пятёрка провела, не поднимая глаз, тише воды, ниже земли. Им было всего по девять лет, не так, чтобы много, но они уже всё понимали. И ждали расправы. Учителя ходили нервные и злые, уроки сократили. Мельком они видели малью Агравис, почерневшую от рыданий: своего умственно отсталого нелепого Риша она любила безумно. А ещё по Джаксвиллю сновали незнакомые люди, собранные, деловые, все словно бы на одно лицо. Вероятно, изучали обстоятельства произошедшего. Питомцев приюта пока что не допрашивали, но было ясно, что это — дело времени.

Расследования и грядущей расправы, внешней или внутренней, ждали все, весь их проклятый Джаксвилль ждал, но, разумеется, они пятеро — особенно. И когда Четвёртая предложила собраться для серьёзного разговора, они сбились в кучку, не задумываясь. Седьмой был бледен, как свечной воск, и нервно икал, Тринадцатый виду старался не подавать, но то и дело закусывал губу, не обращая внимания на запёкшуюся кровавую корочку. Двадцатая зло смотрела прямо перед собой, нервно выглаживая Ноля, а Двадцать вторая…

А Двадцать вторую после ужина не видел никто, и это само по себе нервировало. Вообще-то иногда она так пропадала на несколько часов, но не сегодня же! Четвёртая только нервно пожала плечами, и остальные не решились спрашивать. Если Четвёртая не искала подругу, за эти три года ставшую её негласной тенью, значит с той всё в порядке. Странная она, ну а кто в Джаксвилле нормальный?

Надо сказать, Четвёртая чувствовала себя несколько виноватой перед Двадцать второй. Её открывшийся, точнее, относительно прояснившийся дар предчувствования требовал обсуждения и осмысления, но в данный момент всем было несколько… не до того. Впрочем, Двадцать вторая, наверное, промолчала бы, как и всегда. Невольно Четвёртая сочувствовала ей: предчувствовать смерть и зачастую не иметь возможности её предотвратить, понимать, что что-то должно случиться — то ещё удовольствие. Если бы Двадцать вторая могла предупредить их заранее… Чувства вины и сопереживания были новыми, непривычными. Четвёртая чувствовала себя неуютно из-за этого.

— Пока что все в панике, думают, что это несчастный случай, но скоро заподозрят неладное и вспомнят обо мне, — сказала она, глядя на всех друзей по очереди. — Заставят меня всех допросить.

— Мы тебе подыграем, — сказал Тринадцатый, а Четвёртая покачала головой.

— Они могут заметить. Будет ещё хуже.

— Что ты предлагаешь?

— Я сбегу из Джаксвилля.

— Ха, — коротко высказался Тринадцатый.

— В конце концов, это действительно моя вина. Я сказала Ришу идти в погреб. Если я сбегу, они не тронут вас.

— Тридцать первого поймали, — сказала Двадцатая. Седьмой не сказал ничего, но побелел ещё больше, и веснушки на его лице казались почти чёрными.

— Тридцать первому просто не повезло. А я сбегу. Не хочу… — она не знала, как объяснить, но они, кажется, поняли.

— Сбежим вместе, — подала голос Двадцатая и посмотрела на мальчиков. — Мы должны держаться вместе. Мы вместе, как… мы одна… одна юнита.

— Юнита скверны, — хохотнул Тринадцатый, но было видно, что он задумался. А затем бросил быстрый взгляд на Двадцатую. — Надо вместе, ты права. Вместе проще.

Все задумались.

— Подкоп? — неуверенно предложил Седьмой.

— Там, где площадка, за дубом, — подхватила Двадцатая. Все оживились.

— А мы сможем вырыть ход за одну ночь?

— Если начнём сразу после ужина, то, наверное, да…

— А чем будем копать?

— Утащим ложки на ужине. Седьмой, ты же спрячешь их под этими своими… иллюзиями?

— Ик! Ну… да, наверное.

— А как же вечерняя проверка?

— В детстве мой брат подкладывал подушки под одеяло, чтобы взрослые думали, что он спит, — сказал Седьмой и поёжился, как всегда, когда вспоминал о своей той, настоящей бывшей семье.

— Можно ещё отрезать волосы и разбросать по подушке, чтобы было убедительнее, — подхватила Четвёртая.

План понравился всем, кроме Тринадцатого — тот почему-то не был уверен, что они смогут незаметно прокопать лаз нужного размера за ночь. Но противиться слишком долго он не стал, сдался — просто потому, что быть со всеми вместе ему казалось важнее, чем быть правым.

* * *

— А это обязательно? Может, не надо? — жалобно проскулил Седьмой, когда Двадцатая поднесла к его лицу заточенную до остроты ножа ложку — большая редкость в Джаксвилле, такие делал только Девятый из старших по большому одолжению — и срезала несколько прядей его волос. Когда-то, говорят, всех детей в приюте стригли налысо в целях гигиены — и мыть не надо, и паразиты не заведутся. Но слишком уж жалобное зрелище представляли они из себя во время регулярных проверок вышестоящих инстанций — и стрижку отменили.

— Всё должно быть убедительно, — строго и важно ответила Двадцатая. На кроватях мальчиков на пробу они соорудили из матрасов подобие холмиков — спящих тел, а на подушках разложили отрезанные пряди волос. Издалека действительно должно было казаться, что ребёнок просто спит, уткнувшись носом в подушку. Мальчики пробрались в комнату девочек и спрятались под кроватями, ожидая окончания вечерней проверки.

Дверь скрипнула — обычно дежурный сотрудник не проходил, а просто заглядывал в комнаты, пересчитывая спящих по головам. Но не сегодня. Дверь распахнулась шире — и Четвёртая тут же поднялась с кровати, привлекая к себе внимание, чтобы отвлечь его от остальных. Поднялась — и испуганно застыла на месте, глядя в лицо стоящей перед ней женщины. Мальи Агравис, сжимавшей в руке узкую коптящую свечу.

Вторую руку она прятала за спиной.

— Риш никогда не пошёл бы в подвал сам, — хрипло сказала она. — Не пошёл бы, он никогда туда не ходил, он всегда меня слушался. Но ты… Ты и подобные тебе твари… Это вы во всём виноваты. Вы и только вы. Всех вас надо было передушить ещё в колыбели. Из чрев ваших матерей вырезать, вырвать голыми руками и раздавить, как спелые сливы.

Комната девочек была первая по коридору, возможно, директриса Агравис зашла в неё именно поэтому. Возможно, она вспомнила о даре Четвёртой заставлять что-либо делать. Возможно, она просто сошла с ума и сама не понимала, что творит — её глаза казались чёрными, а светлые, почти белые растрёпанные волосы делали её похожей на ведьму.

— Он умер, мой сын умер! — выкрикнула малье Агравис. — А вы сдохнете. Вы все сдохнете! Это проклятое место, этот источник скверны сгорит дотла, как лепрозорий…

Четвёртая растерялась — может быть, или испугалась, в конце концов, ей было только девять, и её дар был капризен, как любой детский дар. Как правило, она приказывала, прикасаясь к человеку и глядя ему в глаза, а между тем директриса вытянула перед собой вторую руку с какой-то объёмистой пузатой склянкой и плеснула на ближайшую кровать что-то, пахнущее резко и неприятно. Едкий ядовитый запах обжигал глаза и ноздри.

А потом бросила свечу.

Пламя вспыхнуло моментально, и кто-то — наверное, Седьмой, — закричал, завизжал, а Четвёртая бросилась тушить огонь. Внезапно сама малья Агравис оказалась внутри огненного кольца, язычки пламени поползли по её одежде. Это было очень странное пламя, не ощутимое, не обжигающее, но даже такой иллюзии оказалось достаточным для безумной женщины — она закричала, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Стукнула дверь, щёлкнул замок.

Седьмой забился в угол и подвывал от ужаса.

— Мне нужна вода! — заорал Тринадцатый. Никто не знал, как именно он собирался использовать воду — тушить огонь, или, может быть, плавить замок, но воды не было, а дым заполнял комнату, удушливый и едкий. Тринадцатый и девочки схватили покрывала и попытались накинуть их на пламя, но бесполезно. Двадцатая почувствовала, как кипятком катятся по лицу слёзы и закашлялась.

Дверь открылась, впуская воздух, по контрасту кажущийся ледяным: по счастью, директриса только захлопнула дверь на внешнюю задвижку, а не закрыла на ключ. На пороге стояла Двадцать вторая, и выглядела она ужасно: перемазанное кровью лицо и та лёгкая безуминка в глазах, предвещавшая, как они теперь понимали, чью-то смерть. Но это было уже не важно.

Спустя несколько мгновений в коридор выбежали все пятеро. Было тихо, и в этой тишине потрескивал жадно пожирающий всё вокруг огонь.

— Надо предупредить остальных! — прошептала Двадцатая, но Тринадцатый схватил её за руку:

— Не дури! Молчи. Никто не поверит, что это директриса подожгла дом, опять во всём обвинят нас, и тога нам уже не выбраться. Это наш шанс! Начнется переполох, и мы свалим! — а потом прошептал Четвёртой, мотнув головой на Двадцать вторую, слепо озирающуюся вокруг и моргающую, как попавшая на свет сова. — Усыпи её! Если что… она же сейчас…

Четвёртая поняла мигом, даже спорить не стала.

— Спи! — приказала она, вкладывая весь свой дар в это короткое слово, вглядываясь в тёмно-карие глаза подруги и отчаянно желая утереть капающую из её носа кровь. — Ты чувствуешь себя хорошо, просто хочешь спать. Спи! Ты очень хочешь спать!

Обмякшую девочку рослый Тринадцатый без особых усилий подхватил на плечо.

Запах дыма и гари уже вовсю тянулся по коридору, но тишину не нарушало ничего, кроме их шагов и их дыхания.

Джаксвилль спал, ещё мирно спал, а пламя, подпитанное горючей жидкостью, бесновалось пока что только в одной комнате. Или уже не в одной? Кто-то глухо заколотил в двери в другом конце коридора…. Не сговариваясь, пятёрка побежала к центральным воротам. Обернулись — дым валил из окна. Из нескольких окон…

У входных ворот отошли в тень дуба и стали ждать. Пожар брал своё, пламя перекинулось на крышу и соседние комнаты, раздались крики, наконец, ворота распахнулись, охранники кинулись в сторону горящего дома.

— Восьмой, Пятнадцатый, Первый, остаётесь на воротах! — прокричал мужской голос. У охраны, как и у питомцев Джаксвилля, вместо имен тоже были числа. Только в отличие от них, не навсегда…

Четвертая схватила Двадцатую за руку и обернулась к мальчикам:

— Подождите тут, мы сами…

Седьмой затравленно кивнул, Тринадцатый, поудобнее перехватив Двадцать вторую, собирался возразить, но не успел. Двадцатая встала прямо перед первым появившимся охранником, высокий плечистый мужчина в чёрном плаще смотрел на пожар поверх её головы и не сразу обнаружил появление ребёнка.

— Стой! — выдохнул он, и в его голосе растерянности было куда больше, чем страха: он был из новичков и постоянно дежурил за оградой, тощая большеглазая девчонка едва ли доходила ему до пояса, и, несмотря на полученный инструктаж, угрозы от неё он не чувствовал. — Ты откуда тут взялась, детка? Эй…

Он вдруг захрипел, негромко, но надсадно, согнулся пополам, хватаясь за сердце и отчего-то зажимая рот собственной рукой. Ещё двое мужчин моментально возникли из темноты. Четвертая посмотрела на Двадцатую: она вытирала текущую из носа кровь и выглядела паршиво. Ей ещё не приходилось убивать людей, и собственные силы она явно не рассчитала.

С двумя сразу Четвёртой было не справиться, и её взгляд заметался туда-сюда. С кого начать?

— Стальная космея! — совершенно не по-мужски взвизгнул один из мужчин. — Змеи! Кругом змеи! Убери! Убери их, Ройш!

Ройш вытаращился на обезумевшего напарника, а потом перевёл взгляд на упавшего третьего.

— Дяденька, миленький, помогите, мне больно! — тоненько закричала Четвёртая, подбегая и хватая его за рукав, и тогда растерявшийся охранник уставился на неё, всего миг, но ей хватило:

— Тебе нужно тушить пожар! — внятно проговорила она. — Иди тушить пожар! Быстро! Беги!

Ройш рванул в сторону вовсю полыхавшего дома. Четвёртая собиралась было подойти к тому, кто всё отбивался от несуществующих змей, всё-таки поддерживать иллюзию долго Седьмой бы не смог, но Двадцатая уже пришла в себя, и боящийся рептилий мужчина рухнул на землю со всё ещё перекошенным от ужаса лицом.

* * *

— Юнита скверны, — тихо сказала Двадцатая, когда они добрались до ближайшего города, названия которого они не знали, и присели у какой-то канавы умыться. Конечно, они не очень-то понимали, что им делать дальше, но понимали, что как минимум кровь с лиц девочек нужно смыть.

А ещё очень хотелось есть. И спать. И придумать, что же делать дальше.

Все посмотрели на Двадцатую, и та пожала плечами, самую капельку смущенно.

— Давайте не забывать об этом, ладно? Мы, ну… мы вместе.

— Вместе, — пискнул Седьмой и поднял с земли камень. Наложил иллюзию большого куска пшеничного хлеба, с сожалением покачал на ладони.

— Нам надо быть осторожнее, — буркнул Тринадцатый и сглотнул. — Никто не должен знать о нас… Нельзя демонстрировать дар. Лучше говорить всем, что мы, ну, сироты бездомные. И дара никакого нет, усекли? Нельзя красть, нельзя убивать, нельзя рассказывать. Никто ни о чём не должен узнать. Надо давить на жалость, плакать, жаловаться, говорить, что ничего не помним, ну там родители били по голове в детстве и от этого память плохая.

— И не стоит ходить вместе, — добавила Четвёртая. — Ну, разве что по двое… Впятером мы привлечём слишком много внимания.

Прежде чем отправиться на разведку в город, они дождались ночи. Спали прямо на траве, оставляя часового, но усталость от пережитого давала о себе знать, так что спали и часовые, хотя в любом шорохе чувствовалась погоня. В итоге все проснулись примерно за час до рассвета.

— Давайте разойдёмся, — сказал Тринадцатый. — Надо добыть еды и попробовать попасть в какой-нибудь приют.

— Ты с ума сошел? — Четвёртая даже за ладонь себя укусила, чтобы убедиться, что ей не послышалось. — Опять?

— В нормальный приют для обычных детей. А как ты хотела? Выжить на улице трудно, работу нам не дадут.

— Я выживу! — фыркнула Четвёртая.

— Ты будешь применять дар, тебя быстро вычислят, и тогда тебя ждёт не Джаксвилль, а клетка, в которой даже стоять нельзя, только сидеть, такая тесная. Я слышал, есть места гораздо хуже Джаксвилля… Нельзя применять дар, слышите? Нам нужно попасть в приют, а потом в нормальную школу, и хорошо учиться, и быть паиньками, чтобы потом, когда мы вырастим, сделать всё, что захотим.

— Я хочу в нормальный приют, — подала вдруг голос Двадцать вторая.

— Ладно, — неохотно сказала Четвёртая и взяла её за руку. — Разделимся. Вечером встретимся у фонтана, хорошо?

Двадцатая кивнула. Ей всё ещё было плохо, периодически рвало и мутило.

— Я далеко отходить не буду. Ноги подгибаются.

…Вечером кроме неё к центральному городскому фонтану, где они договорились встретиться, не пришёл никто. И на следующий день тоже. А ещё через день загибающуюся от голода девчонку, пытавшуюся вытащить гнилые овощи из выгребной ямы овощной лавки, подобрал полицмейстер и действительно определил в Саркский приют — не в этом, а в соседнем городке, там, где были свободные места. В Сарксе тоже кормили не то что бы очень хорошо и учили спустя рукава, но это было лучше, куда лучше, чем в Джаксвилле. Двадцатая почувствовала себя нормальной, одной из многих, и это чувство было восхитительным, за него она готова была отдать передний зуб и все пальцы на ногах, но к счастью, получила его безо всяких жертв.

Но она не забыла юниту скверны и страшную, совсем не детскую тайну о скверном даре, с которым она родилась, о Джаксвилле, который оставил куда более весомый след, чем шрам в виде буквы «д» на её руке. И не оставила надежду когда-нибудь найти остальных.

Лишь бы они выжили, выкарабкались как-нибудь.

Они встретятся, обязательно встретятся.

Где-нибудь и когда-нибудь.