Глава 12

Две недели понадобилось мне на этот раз, чтобы встать на ноги и быть в состоянии передвигаться хотя бы по комнате. В дом я не выходила, как, разумеется, и из него, мало ли. Ведь мальчикам так и не сказали, что я жива. И не потому, что не доверяли, просто это же дети, и им порой гораздо сложнее сдерживать свои порывы и лгать эмоциями.

К моему несказанному удивлению, в городе за это время мнение насчет меня кардинально изменилось. Теперь я представала перед жителями кем-то вроде святой, которую своими лживыми наветами убила злая ведьма Мира, и которую за это Всевышний и покарал той же смертью, на которую она обрекла меня.

Удивительно, как порой может меняться людское мнение! Я, конечно, знала и даже на себе испытала, что такое техники управления человеческим сознанием, ведь что если не это употребляют наши земные СМИ, когда пытаются добиться от народа определенной реакции на какие-то события. И противиться навязанному мнению крайне сложно. Но тут-то никаких СМИ как таковых нет! Но есть сарафанное радио, которое работает, как оказалось, ни чуть не хуже.

Но вот почему люди решили все переиначить именно так? Для меня загадка. Хотя, не удивлюсь, если подобные идеи распространялись и раньше, как моими близкими, так и другими людьми, были ведь у меня друзья и просто те, кто не верил Мире и ее россказнями в силу того, что просто на просто слишком хорошо ее знали. Но все эти робкие голоса были задавлены обрушившейся лавиной лжи, ведь эта ложь легла на благоприятную почву. В тот момент людям было слишком тяжело нести на себе груз свалившихся на них несчастий, и было так соблазнительно перекинуть его хоть на чьи-то плечи. Найти, так сказать, виновника всех этих несчастий, персонифицировать зло, и покарать.

Но все равно, у меня в голове не укладывалось, что люди за какую-то неделю-две умудрились так все переиначить!

Теперь же, как говорит мама, которая не скрывает своего раздражения и злости, эти люди валом валят к моей могиле, прося как о прощении, так и благословении. И многие потом клянутся, что чувствуют во время этого благодать, исходящую из земли. Бедному настоятелю Храма вчера пришлось даже оградку поставить, чтобы могилку в конец не затоптали, ведь каждый такой благословленец считает своим долгом пасть у могилки на колени и воздеть на нее руки, с каждым разом норовя пасть все ближе и ближе к центру.

Да уж… Появись я сейчас перед народом живая и здоровая, то по популярности, наверное, смогла бы конкурировать с самим Всевышним. Жесть! Кто бы еще неделю назад мог о таком подумать?!

Эльмира, кстати, стала самой рьяной раскаявшейся грешницей и теперь с утра до вечера торчала в Храме и у могилы. Оставалась бы и на ночь, но Храм закрывался, и где она в это время спала никто не знал, так как родных у нее в городе не было, а никто другой брать ее к себе на постой не желал. Мне даже жалко ее стало, но никто меня в этом так и не поддержал.

После того самого первого разговора с профессором, о том дне и последующих событиях никто старался не упоминать, более того, мои близкие всячески этого избегали, а я, чтобы не ворошить еще не зажившие раны, на таких разговорах и не настаивала.

Лишь однажды, пару дней назад, все тот же профессор пришел ко мне и издалека начал, как потом выяснилось, очень важный разговор.

— Лейла, ты же понимаешь, что не сможешь и дальше жить в Шалеме.

— Даже лучше, чем вы можете себе представить.

Профессор невесело ухмыльнулся.

— Верю, девочка, верю… — Потом ненадолго задумался и проговорил. — Уже давно, да что там давно, с того дня, как узнал о твоем даре. Я лелеял мечту отправить тебя учиться в Тализийский университет. — Он остро на меня глянул и продолжил, не давая вставить и слово. — Разумеется, ты скажешь, что там учатся только мальчики, но… но я надеялся, что ты сможешь хотя бы недолго по претворяться парнишкой, чтобы постигнуть хотя бы азы управления даром. А там мы бы придумали, что делать дальше. Конечно, ты можешь спросить зачем тебе все это, ведь гораздо проще выйти замуж и жить в семье, однако после того, как посторонние узнали о твоем даре, это мое желание только окрепло. Я уже говорил с твоим отцом о такой возможно, еще до всех этих событий, но он не выразил готовности куда-то тебя отправлять. Сейчас же, это уже необходимость! Ты, разумеется можешь начать новую жизнь в любом приглянувшемся уголке подальше отсюда, но ведь это не поможет тебе избежать очередного разоблачения! А ты слишком добра и непосредственна, чтобы слиться с общей массой и не выделяться!

Я знаю, ты можешь не захотеть идти на такой риск и ввязывать в эту авантюру с университетом, но я хочу, чтобы ты подумала о том, что если более глубоко освоишь свой дар, то тебе будет легче его контролировать и в будущем не выдать себя окружающим. Поэтому, я считаю, что твоя учеба это необходимость! — Профессор еще некоторое время расписывал мне плюсы обучения после чего как-то сник и, не слушая ничего из того, что я пыталась ему сказать, начал говорить. Видимо он уже давно заготовил всю эту речь и решил во что бы то ни стало не отходить от ее ключевых моментов. — Я понимаю, что все эти аргументы могут для тебя ничего не значить, но я хочу, чтобы ты знала, что отношение к одаренным девушкам в наше время, по моему глубокому убеждению, отвратительно. Я никогда раньше не затрагивал эту тему, стараясь хотя бы ненадолго оградить тебя от жестокости этого мира, но… Но должен рассказать.

В этот момент мне наконец удалось вставить пару слов.

— Профессор, я знаю!

— Что? — Не понял он, все еще обдумывая то, что собирался мне сказать.

— Я знаю, что происходит с одаренным девушками с момента их вхождения в возраст.

— Да? — Неподдельно удивился он. — Откуда?

— Сольгер рассказал.

Профессор задумчиво свел брови.

— И когда успел, паршивец?

— Кирим вам говорил, что именно Сольгер помог мне пройти инициацию?

Профессор кивнул, но тут же заметил не соответствие:

— Но ведь ты же все время его пребывания пролежала без чувств.

— Это сложно объяснить, профессор. Но наше взаимодействие, как и беседа, велись немного на другом уровне. Все происходило внутри моего сознания.

Глаза профессора загорелись неподдельным интересом, все таки даже в такие моменты он оставался ученым до мозга костей. Он ведь даже умудрился пропустить всю эту возню вокруг меня, изучая, наконец оцененную им по достоинству и привнесенную мной в этот мир, мясорубку. Ведь, по его же словам, этот механизм открывал огромные горизонты в освоении многих вещей! Лишь во время праздника Радости Всевышнего его удалось оторвать от каких-то расчетов и чертежей. Представляете его состояние, когда на него внезапно обрушилось все это г…, закрученное Мирой? Я с трудом. Однако, в очередной раз становиться объектом его исследований мне не хотелось, поэтому я переключила его внимание на другое.

— Тимуран-аха, я согласна с вашим утверждением, что мне нужно осваивать свой дар, и даже думаю, что без труда смогу выдавать себя за мальчика долгое время. Видите ли, в тот день Сольгер подарил мне одну вещь, которая сделает мое пребывание в университете гораздо проще и безопаснее. Будьте добры, принесите из моей комнаты деревянный ларец с безделушками, тот, что подарил мне отец на прошлый праздник Смены времен.

Да, был здесь и такой праздник, который по сути и содержанию соответствовал нашему Новому Году, однако, праздновался в начале весны, как раз, когда считалось, что природа пробуждается ото сна.

Профессор без вопросов внял моей просьбе и через некоторое время принес искусно вырезанную шкатулку, которую я перестала прятать совсем недавно, когда убедилась, что солдаты Фаргоции действительно больше не собираются никого грабить. Однако, заглядывать под крышку не стала, так как предмет, который меня интересовал прятался в потайном отделении, которое я открыла нажатием хитрого рычажка, замаскированного под резьбу. В этом отделении прятался небольшой кожаный браслет, который я обнаружила у себя на предплечье, когда очнулась после инициации. Сольгер, как и обещал, оставил его мне перед тем, как уйти.

Сначала я даже не поверила, что простая, довольно узкая полоска кожи на завязочках с несколькими медными клепками и является тем самым амулетом, однако, подумав, решила, что именно таким он и должен быть: удобным, не заметным, ведь его можно повязать как на запястье, так и на предплечье, и в принципе не привлекающим ничьего жадного внимания. Но на моей руке он смотрелся еще и стильно, я даже несколько минут по воображала себя эдаким рокером в косухе и с гитарой. Эх!

И вот теперь я демонстрировала этот браслет профессору.

— Это не простой браслет, Тимуран-аха. Это амулет, которым могут пользоваться только одаренные.

Сейчас, глядя на профессора, я невольно улыбнулась. У него было такое по-детски восторженное и в то же время заинтересованное лицо, что удержаться было просто не возможно.

— А что он делает? — С благоговением спросил он.

А я надела его себе на руку, прикрыла глаза и представила, что у меня темные волосы, широкие темные брови и большой нос.

По тому, как подавился воздухом профессор я поняла, что эксперимент удался. А, когда открыла глаза, то увидела, что профессор сидит с широко распахнутыми глазами и открытым ртом. Решив, что шокирующих явлений для него на сегодня достаточно, я сняла браслет. Несколько секунд профессор молчал, а потом на меня буквально вывалили целую лавину вопросов, на большую часть которых, я не могла ему ответить, но, казалось, профессора это ничуть не расстроило.

— Замечательно! Просто замечательно! Значит, в ближайшее время мы отправляемся в плавание! И как все во время-то! Приплывем как раз за два месяца до начала занятий и успеем немного оглядеться. К тому же там еще и до самого университете нужно будет некоторое время добираться… Так-так-так… Нужно будет поднять некоторые связи… Пообщаться с коллегами… — Рассуждал профессор вслух.

Теперь уже обалдело взирала на профессора я.

— Профессор! Тимуран-аха! — Наконец, решила кое-что уточнить я. — Вы поедите со мной?

— А? Да! И я, и Ромич, конечно!

— Ромич?

— Всенепременно! Неужели ты думала, что он отпустит тебя куда-то одну? Да он и сидит-то до сих пор в Шалеме только из-за тебя! Ты ж ему семью заменила. Через пару лет, может, окрутит его какая красотка и эта болезненная привязанность ослабнет, но пока отделаться от него даже и не надейся. Седина в его волосах прямое доказательство моих слов.

— Да я и не собиралась ни от кого отделываться просто… — Лепетала я, с радостной растерянностью понимая, что отправлюсь в новый этап своей жизни не одна, а в компании упрямого, вредного, увлекающегося, но умного, доброго и уже такого родного старика и верного и не менее родного Ромича.

Упоминание о его седине немного сбило радостный настрой, все-таки причиной появления той белой пряди стала именно я, но, не смотря на будущие расставания с остальными членами семьи, в душе поселилось радостное предвкушение перемен. Я даже замечталась немного, однако, тут заметила, что профессор взял браслет в руки и с какой-то тоской и грустью всматривается в его изгибы.

— Что-то не так? — Поинтересовалась я, обеспокоенная его реакцией.

— Нет, Лейла, что ты! Все наоборот слишком хорошо. — Проговорил он, все так же вертя браслет. — Просто я вспомнил другую девочку, которой в свое время такой браслет помог бы сохранить жизнь и разум.

Профессор поднял на меня глаза и, увидев неподдельный интерес и сопереживание, решил поделиться со мной этой историей.

— Ты ведь знаешь, что я стал рабом незадолго до того, как попал к твоему отцу?

Я утвердительно кивнула.

— Но не знаешь почему я им стал… — Посидев немного, собираясь с мыслями и вспоминая, профессор продолжил. — За три года до того, как я попал в рабство меня пригласил для преподавания своим сыновьям различных наук Султан Турании Фарид гар-Аронхид. В то время у меня возникли некоторые разногласия с новым ректором Тализийского университета, в котором я тогда уже долгое время преподавал и, очередной раз вспылив после наших споров, я решил принять это, не скрою, заманчивое во всех смыслах предложение. Мне всегда было интересно изучать чужие культуры, а тут такая возможность побывать в самом сердце Турании! Да и оплата обещала быть немаленькой, гораздо выше той, что я зарабатывал на тот момент. Хотя, повторюсь, это было для меня отнюдь не главным, и если бы не те самые разногласия… В общем, не важно!

В конечном итоге я приплыл в Туранию и начал преподавать его сыновьям, коих было всего трое не смотря на огромный гарем. Я ведь тебе рассказывал, что истинными сыновьями признаются только дети, рожденные от признанной жены, которая может быть только одна. Те же, кто рождается от девушек гарема, сыновьями не считаются, а отдаются на обучение и будущее служение в военные полки. С девочками другая ситуация. Они все признаются дочерями Султана и воспитываются во дворце, имея право, до определенного возраста, покидать гарем и гулять по дворцу Султана, общаясь с воспитываемыми здесь же, но на мужской половине, братьями. Таким девочкам, кстати, везет больше остальных, так как Султан отдает их в жены своим приближенным. А жена, сама понимаешь, это не наложница.

Вот только маленько Салиме не повезло: у нее обнаружился дар. Мы познакомились с ней за год, до этого открытия. Просто однажды, гуляя по замку, шестилетняя Салима забрела на урок к своим братьям. И с тех пор стала постоянной слушательницей моих лекций. Сначала я совершенно не обращал на нее внимания. Маленькая пигалица тихо сидела за спинами своих братьев и что-то рисовала. — Лицо профессора осветила грустная, но светлая улыбка. — У нее были забавные черные кудряшки, которые ни в какую не желали заплетаться в косы, отчего служанки часто обильно мазали их маслом и ее макушка непрестанно блестела. — Потом профессор, видимо, спохватился, что слишком сильно увлекся воспоминаниями и, посуровев, продолжил. — Так вот, как оказалось, она вовсе не рисовала каракули, как я поначалу думал, а училась писать вместе со своими братьями, коим эта наука давалась тяжеловато. Но самое удивительно, что писать-то она как раз научилась гораздо быстрее их!

Недоумение профессора было таким искренним, что улыбка начинала сама собой набегать на мое лицо, но я сдержалась. Мне хотелось сказать профессору, что девочка, отнюдь не равно не подвластная обучению! Даже наоборот, девочки более дисциплинированы, а потому часто быстрее воспринимают и осваивают преподанный материал. Но я промолчала, давая ему возможность рассказать свою историю.

— Я стал более тесно с ней общаться, увидел неприкрытую жажду знаний и… просто полюбил этого непосредственного умного ребенка. Так случилось, что Всевышний не послал мне собственных детей и внуков и Салима тогда стала для меня отдушиной. — Старик постарался как модно незаметнее стереть набежавшую на глаза влагу. — А потом у нее нашли дар… Вряд ли Сольгер рассказывал тебе о том, что происходит с такими девочками в Турании, так как сам вряд ли об этом осведомлен. Я, если быть честным, узнал об этом совершенно случайно, подслушав разговор приближенного к Султану одаренного и одного из его сыновей. Оказывается, если где-то в Султанате отыскивается одаренная девочка, то она или попадает в гарем Султана или его приближенных, при чем мальчики, от таких девочек, вопреки обычаю, почти всегда признаются законными сыновьями, или отдает свой дар тому, на кого укажет сам Султан.

— Отдает свой дар? — Ошалело проговорила я. Ведь ничего подобного, даже намека, Сольгер мне не рассказывал!

— Да. — Просто ответил профессор. — Эта информация сама по себе является огромной тайной, а уж за то, как происходит процедура передачи, король любой страны отдал бы немало, однако, секрет знает только Султан и его наследник и делиться им ни с кем не спешат…

Я, наконец, поняла, что же случилось с Салимой.

— У нее отняли дар? — Все же решилась я прервать наступившее молчание.

— Да. Только я не рассказал тебе главного. Эту процедуру можно провести только с девочками и только до их вхождения в возраст, и у той, у которой отнимают дар, вместе с ним уходит и разум. Человек остается в живых, но на разумного уже походит мало. Узнав об этом, я хотел организовать девочке побег, даже задействовал некоторые, появившиеся за время моего преподавания, связи, но не преуспел: кто-то меня предал. А на следующий день Салима лишилась дара и разума, так как отец решил, что ее дар будет выгоднее отдать сыну, чем выдать девочку замуж за своего приближенного, а я должен был лишиться жизни. — Старик замолчал, погруженный в воспоминания, но через некоторое время произнес фразу, которая ввела меня в совершеннейший ступор. — Спас меня отец Ратмира.

— Вас спас мой дедушка? — Все же решила уточнить я, не веря своим ушам. До этой минуты в нашей семье никогда не упоминались ни родственники отца, ни матери, а тут такое открытие!

— Так сложилось, что мы с ним часто любили побеседовать об астрономии и математике и, будучи визирем Султана, он решил спасти незадачливого ученого.

Визирем Султана! Обалдеть! Мой дед — визирь! Но как тогда, скажите на милость, его сын, то есть мой отец, оказался в таком месте, как Шалем! При чем, бес каких либо приличных накоплений, да еще и в качестве помощника купца! Одни загадки! На которые, подозреваю, я получу ответы или очень не скоро или вообще никогда.

Пока все эти мысли метались у меня в голове стайками вспугнутых птиц, профессор продолжал свой рассказ.

— В тот день обезглавили другого старика. Не спрашивай кого, я не знаю, как не знаю заслуживал он своей смерти или нет. Но, сама понимаешь, я был не в том положении, чтобы лезть с расспросами.

— Почему же вы стали рабом, если вас спасли? — Недоумевала я.

— Потому что это был самый легкий способ затеряться и выехать из страны. Раб есть раб! Никто не будет обращать на него внимания, по крайней мере больше необходимого. Ты не поверишь на сколько в Турании человека делает незаметным рабский ошейник! — Профессор покачал головой и продолжил. — А потом появился твой отец, и я решил принять его предложение пересидеть шумиху в Шалеме. Все-таки окажись я сразу после смерти снова в Тализии, кто-то мог узнать меня и донести Султану, а это могло подставить под удар твоего деда, чего я, разумеется, совершенно не хотел. Вероятность, конечно, была невелика, но мало ли. Тем более это был хороший способ выехать из Турании. А здесь я познакомился с твоей семьей, с тобой… Не поверишь, но никогда прежде у меня не было такой дружной семьи и таких талантливых учеников. Я привязался к вам, как к родным, Лейла. И очень рад, что вся эта история закончилась благополучно, сравнительно благополучно, конечно. Однако, все остались живы и скоро совсем будут здоровы, а это главное.

Он как-то вымученно улыбнулся. Видимо, погружение в воспоминания дались старику нелегко.

Глядеть на эту сгорбленную фигуру было так тяжело, что я не выдержала и, подойдя, обняла старика.

— Тимуран-аха, вы тоже за это время стали для всех нас родным человеком… дедушкой. И то, что вы собираетесь отправиться со мной в Тализию делает мой отъезд не таким болезненным. Поверьте, это очень важно для меня!

Профессор неловко потрепал меня по плечу в ответ и, быстро распрощавшись вышел прочь. А я поняла, что он просто сбежал, ведь сдерживать чувства ему стало слишком тяжело, но и бесконечно плакать у меня на газах он тоже позволить себе не мог.

И вот сейчас я как и все эти две недели сидела в своей комнате и перебирала воспоминания. Перебирала и решала для себя чего же действительно хочу от этой жизни. А еще думала о будущем, которое казалось туманным и каким-то фантастическим. Ведь я на полном серьезе собиралась выдавать себя за мальчика! При чем не день и не два, а, по замыслу, весь период обучения, а это ни много не мало пять лет университетской школы и три года, собственно, самого университета!

От нелегких мыслей отвлекла скрипнувшая дверь. А подняв глаза, я увидела… отца! Дыхание невольно сбилось, а сердце наоборот зачастило с неистовой слой. Волна радости подхватила меня и понесла вперед.

— Папа! — Выдохнула я, повиснув на таком родном человеке, которого уже и не чаяла увидеть до своего отъезда.

Честно говоря, я не знала, как и когда покину город, но Кирим сказал, что решение этого вопроса он возьмет на себя, и мне не стоит волноваться, лишь поскорее выздоравливать. Вот я и ждала.

— Папа! Как я рада тебя видеть! — Слезы сами собой брызнули из глаз.

А он перехватил меня поудобней и сел на лавку, что стояла у стены, со мной на руках.

— Лейла, доченька! — Отец крепко прижимал меня к своей груди и нежно гладил по волосам. — Ну, не плачь, все уже позади. Не плачь, сердечко мое.

А я уже просто не могла сдержаться, выплескивая в этом плаче и свою тоску по отцу и все то, что мне пришлось пережить за время нашей разлуки. Слезы лились не переставая, а когда закончились, я еще долго всхлипывала. Почему-то только сейчас, рядом с ним, я наконец осознала, что весь тот ужас, в котором я жила все время с захвата города, наконец оставил меня и больше не вернется.

— Прости меня, сердечко. — Тихо проговорил отец, когда я, наконец успокоилась. — Прости, что не был рядом, что не смог защитить.

И столько боли было в этих словах, что невольно, я всхлипнула вновь и обняла его еще крепче, буквально вжимаясь в родного человека.

— В этом нет твоей вины! Просто все сложилось так, как сложилось. — Наконец, озвучила я вполне понятную для себя мысль.

Отец горько улыбнулся и, поцеловав меня в лоб, проговорил:

— Ты как всегда слишком добра, сердечко. Но… но я хочу, чтобы ты знала: я сделаю все, чтобы подобное больше никогда не повторилось! Я спрячу тебя так, что никакая сволочь больше не найдет и не причинит тебя вреда!

Я же, все это время млевшая в руках отца от ощущения небывалой защищенности, насторожилась.

— В смысле?

— Сердечко, у меня есть одно очень защищенное место, куда никому нет ходу. Я увезу тебя туда. Там поначалу, конечно, будет скучновато, но со временем…

— Папа, стой! — Я испугалась этих слов не на шутку. Я вовсе не хотела всю оставшуюся жизнь прятаться от людей и вздрагивать от любого неосторожного звука.

— Что случилось, сердечко? — Обеспокоенно спросил отец.

— Я не хочу прятаться! Я хочу научиться пользоваться своим даром, получить образование и самой выбирать свой дальнейший путь в жизни!

— Ты не понимаешь о чем говоришь, Лейла! Если хоть кто-то узнает о твоем даре то… — Его губы болезненно скривились, но он продолжил. — То тебя ждет страшная участь!

— Я знаю, отец! Поверь, я много думала и прекрасно представляю, что меня ждет, если обо мне узнают, но… Но я уверена, что закрыть себя в четырех стенах — это не выход, это лишь отсрочка неизбежного. Пойми, то что происходит в известных мне странах с одаренными девушками — это жестокость, которой нет оправдания. Ее нельзя обелять нуждами королевства, потому что взаимодействие с такими девушками можно было построить гораздо гуманней. Но тем не менее эта жестокость существует и поддерживается государями этих стран. Можно спрятаться, можно прожить свою жизнь забившись в какой-нибудь угол, но зачем тогда мне такая жизнь? Это ведь будет просто существование. А я так не хочу. Я хочу подчинить себе свой дар и спасти от подобной участи хотя бы одну девочку! И если мне это удастся, то и жизнь моя будет прожита не зря!

Всю эту речь я говорила выпрямившись и глядя отцу в глаза. А когда закончила, не спешила снова прильнуть к его груди, требовательно глядя и ожидая реакции на свои слова.

Наконец, он заговорил.

— Ты изменилась.

— Может быть, отец. Ту, прежнюю Лейлу, сожгла в сарае толпа обезумевших людей, которым многие годы рассказывают страшилки о ведьмах. Не спорю, одаренные бывают разными, но ведь и обычные люди, подчас, творят такое, о чем и вспоминать не хочется. А потому, если Всевышний даст, я стану тем камешком, который будет способен осыпать целую гору. — Ненадолго я замолчала, понимая, что так и не убедила отца, а потом продолжила. — Я знаю, что у меня может не получиться, знаю, что очень сильно рискую. Но также знаю, что если не попробую, то не смогу жить дальше по прежнему. Я просто перестану быть той Лейлой, которую вы все знаете и любите.

Я знаю, что моя задумка слишком амбициозна и практически невыполнима, но, тогда, сгорая заживо в том сарае, я вдруг отчетливо поняла, что ничего не успела, что совершенно зря появилась в этом мире, что у меня все это время не было цели, которая бы оправдала тот шанс, что дали мне небеса, когда вернули к жизни.

Знаешь, кто-то когда-то сказал: Если цель твоей жизни не кажется тебе грандиозной, то это всего лишь план на завтра. Этот мир дал мне столь много: и любящих родных, и преданных друзей и даже дар, что при правильной огранке может стать большим помощником в любых начинаниях, и который я совершенно не ценила и считала лишь помехой, не стремясь развивать. И нет, отец, меня пытались убить отнюдь не из-за дара, а в силу зависти и злобы, что сжигала одну черную душу. И сейчас, чтобы сделать хотя бы первый шаг, на пути к своей цели, мне нужна лишь вера… Твоя вера в меня.

 Несколько минут отец просто смотрел на меня, а потом тяжело вздохнул и, обняв, притянул к своей груди.

— Конечно, я верю в тебя, сердечко мое. Верю… Но так боюсь потерять… Ты ведь еще такая маленькая! А мы все часто забываем об этом. — Он положил мне на голову свой подбородок и, снова вздохнув, проговорил. — Я постараюсь смириться с теми планами, что вы придумали с профессором, по крайней мере нам будет о чем вечером поговорить с этим старым интриганом, а сейчас лучше расскажи, как ты себя чувствуешь?

— Да все уже совсем хорошо! Мне гораздо интересней, где ты пропадал полтора месяца?

Как выяснилось из повествования отца, он, движимый неясными предчувствиями, решил как можно скорее добраться до Турании, не заходя по дороге больше в порты Эльмирантии, и, распродавшись и закупившись побыстрее, вернуться домой. Поэтому весть о захвате Шалема достигла бы его уже на другом материке, не встреть он по дороге один скоростной кораблик, шедший туда же с вестью о нападении и развязавшейся войне между Фаргоцией и Эльмирантией. Услышав об этом, отец тут же отправился обратно, но встречные ветра и шторм немного замедлили передвижение.

— Поверь, сердечко, я прибыл так быстро, как только мог! И теперь никому не дам вас в обиду. — Последнее он проговорил совсем уж посмурнев.

А я вдруг поняла своим обострившимся даром, что сейчас он переживает не только о том, что случилось со мной, но и том, что успел узнать о маме и коменданте.

— Папа, людская молва ведь не пожалела не меня одну! Не нужно верить чужим, завистливым словам, лучше поговори с той, кто все это время искренне тебя ждал. — Я посмотрела на папу, в его какие-то больные глаза и добавила. — Поверь, Малика стоит того, чтобы перешагнуть через надуманные обиды и выслушать! — А потом тяжело вздохнула и решилась. — Смотри! Только больше я такого делать не буду! Вы взрослые люди и должны уметь разговаривать друг с другом сами!

И я показала ему все, что знала о встречах мамы и коменданта: и то, что видела сама, и то о чем слышала от других.

Все это время отец сидел с широко распахнутыми глазами, а потом снова покрепче обнял и тихо произнес:

— Спасибо…

После чего встал и, поцеловав меня в макушку, сказал, что скоро снова ко мне зайдет, а потом вышел из комнаты. Видимо, пошел мириться.

Тем же вечером у меня в комнате собралась вся мужская часть, населявшая наш дом, кроме детей, конечно. Маму на это импровизированное собрание они все дружно брать не захотели, мотивируя это тем, что со столь эмоциональной женщиной, они ни до чего не договорятся даже за целую ночь. Отчего та обиделась, но осталась с мальчиками, все-таки воспитание не давало ослушаться воли мужа. Я на это лишь покачала головой, но спорить не стала.

Так вот, по итогам этого собрания, было решено… Тадам! Отправлять меня учиться в Тализию!

— Я уже решил, куда нам стоит наведаться в первую очередь и кому написать. С моим опытом преподаванию, думаю, мне не составит труда устроиться поближе к Лейле. Ромича назову своим ассистентом. Думаю, он без труда справится со всей сопутствующей нагрузкой. Разумеется, на первое время нам понадобятся средства… — Рассуждал профессор.

— Тимуран-аха, мы же уже решили этот вопрос. — Укоризненно произнес мой родитель.

— Конечно-конечно! Я всего лишь собираю все свои мысли на будущее в общий расклад. (Примечание: Общий расклад — имеется в виду крылатая фраза, которая была взята из некой карточной игры, имеющейся в ходу в этих землях. Означает, что профессор хочет составить общее представление о предмете разговора.)

— Тимуран-аха, скажите, по вашим подсчетам, как скоро нам нужно отправляться в путь? — Вдруг, поинтересовался отец.

Профессор ненадолго задумался и произнес:

— Чем быстрее, тем лучше.

— Хорошо! — Решительно ответил на это отец. — Думаю, недели команде корабля хватит, чтобы отдохнуть и разобраться с последствиями всего того, что обрушилось на Шалем. А я уже с завтрашнего дня займусь необходимыми в дорогу закупками.

— Папа, а нас всех выпустят из порта?

Отец недоуменно на меня посмотрел.

— Я имею в виду, нет ли каких-то ограничений в связи с тем, что город захватили фаргоциане.

— А! Нет! Как мне заявили еще по прибытию в порт, Фаргоция рассчитывает сделать Шалем одним из лучшим торговых городов, а потому всегда будет рада помочь жителям города. А если опустить всю эту пафосную шелуху, то, как говорится, платите господа купцы пошлины на товар, приносите в казну Фаргоции как можно больше денег, и никто не будет вам чинить никаких препятствий.

Мне же оставалось только удивляться такому гуманному подходу. Почему-то мне казалось, что дальнейшее взаимодействие с властями будет для шалемцев не таким радужным.

— Что ж, это просто замечательно!

— Это разумно. — Поправил меня отец.

— Угу… — Протянула я, уже представляя очередную проведенную в заточении этой комнаты неделю. Честно говоря, она мне уже так опостылела, что я предвидела, что скоро начну самым натуральным образом выть от скуки и однообразия.

— В чем дело, Лейла? Что-то не так? — Обеспокоился моим погрустневшим видом отец.

— Да нет, все хорошо, просто я опасаюсь, что просидев в четырех стенах еще целую неделю, начну сходить с ума и бросаться на людей. — Попыталась я неловко пошутить.

Мужчины ненадолго задумались, а потом Кирим предложил план, от которого я бы ни за что не пожелала отказаться!

 И уже на следующий день меня, закупоренную в небольшую бочку, доставили на корабль отца. Мама тем же вечером, не стесняясь своих слез, обстригла мои длинные светлые локоны небольшой шапочкой, как было принято среди дворянский детей Тализии, а всю последующую ночь мы с ней на пару шили для меня костюм тализийского мальчика-дворянина, который состоял из довольно узких штанишек на завязочках, рубахи со стоячим воротничком и курточки с различными украшательствами, сделанными из яркой тесьмы, наподобие наших шнурков. Ко всему прочему, к данному костюму прилагался берет, такого же темного-зеленого цвета и материала, похожего на бархат, что и сам костюм. Ботиночки вполне подошли и мои, хотя профессор и сказал, что обязательно закажет мне в Тализии другие, более соответствующие моему образу.

После попадания на корабль, по заранее продуманному плану, я с помощью амулета изменила цвет волос, бровей и форму носа, и снова отправилась домой, как гость отца, которого по просьбе друга он вез из Турании в Тализию, чтобы передать на обучение в университетскую школу. Сейчас же, парнишку решили познакомить с семьей торговца и предложить у них погостить.

Вот так, благодаря такой маленькой хитрости я снова могла находиться дома и гулять по городу на вполне законных основаниях. А довольно правдоподобные документы тем же вечером мы сделали вдвоем с профессором, который, на удивление, оказался сведущ в подделке печатей. Разумеется, своими талантами он до этого не пользовался и пользоваться не собирался, но ради меня решил ненадолго поступиться своими принципами.

Надо сказать, что документы детям были вовсе не нужны, но, так как я собиралась выдавать себя за представителя дворянского рода, который покинул своих родителей, документы и соответствующие верительные грамоты были необходимы. Почему все-таки дворянин? Ну, появляться в Шалеме с рабом ребенком отец бы не решился, так как, если рабовладение еще простили бы жителю другого королевства, то шалемцу, город которого находился под протекторатом Фаргоции, уже нет. А простого юнгу вести к себе домой купцу было бы как-то не по чину. К тому же, мне стоило привыкать вести себя, как представителю дворянского семейства, потому что похожую легенду мы придумали и для того мальчика, которым я буду представляться в Тализии.

К слову, там меня собирались представить дальним родственником профессора, который в своих странствиях попал в гости к своей троюродной тетке, у которой как раз гостила ее внучатая племянница со стороны мужа со своим сыном. Ну, вы поняли, что проследить хитросплетения этих родственных связей будет практически не возможно. Так вот, эта троюродная тетка, которая по какой-то прихоти судьбы еще коптила это небо, и попросила профессора присмотреть за недорослем и отвезти его в Тализийский университет. И, так как профессор изначально не скрывал цели своего путешествия, а именно вернуться к преподаванию в Тализии, то и отказаться уже не мог. Вполне правдоподобно, не так ли?

Больше меня беспокоило стоило ли мне менять внешность в Тализии. Все таки, браслет может изменить лишь три параметра, а если сейчас, надев мужское платье и подстригшись, отличить меня от мальчика практически не возможно, некую миловидность в расчет не берем, так как и мальчики в этом возрасте вполне могут ею отличаться, то года скажем через два три различия начнут появляться. Так, во время полового созревания, нужно будет приделать себе кадык, увеличить нос, так как я уже давно заметила, что эта часть мальчишеской физиономии почему-то практически всегда меняется в большую сторону, да и вполне может придать мне брутальности. И грудь. Конечно, иллюзия не повлияет на тактильные ощущения, поэтому мне придется ее постоянно перевязывать, но по первой все же можно будет сглаживать впечатление и без тугих перевязок. Все таки я девочка и не хочу по итогам таких перетягиваний остаться плоской, как доска. А если в самом начале так над собой издеваться, то грудь может и не вырасти.

Потом, скорее всего, нужно будет перекинуть третий параметр на бедра, если моя фигура будет отличаться округлыми формами, если же нет, то вполне может и так сойти. А может не трогать нос? От идеи приделать себе иллюзорное мужское достоинство я, по некоторому размышлению, отказалась, так как в штанах иллюзию никто не рассмотрит, а на тактильные ощущения она все равно не повлияет. В общем, одни вопросы. И, подумав, я решила отложить эту дилемму на потом.

— Малика-ханан, а давайте сегодня сделаем вареники! — Сидя с утра на кухне вместе с мамой, выдвинула я предложение.

— А что это, господин Лей? — Заинтересовалась мама.

Конечно, она прекрасно знала, кто прячется за внешностью чернобрового мальчугана, но по обоюдной договоренности мы старались вести себя в рамках выбранной мной роли.

— О! Это вкуснятина! А если кратко, то так называется вишня в тесте.

По эмоциональному маминому лицо проскользнула гримаса, больше похожая на отвращение, но я не дала ей заподозрить меня в том, что я над ней потешаюсь, а потому спрыгнула с лавки и направилась за продуктами.

— Поверьте, на вкус это гораздо лучше, чем звучит!

— Лей-аха, может вы лучше пойдете и погуляете с мальчиками во дворе? — Попыталась откреститься от моих кулинарных экспериментов мама.

— К ним я тоже обязательно присоединюсь! Только после вкусного полдника! — Тут же парировала я.

Смирившись, мама спросила:

— Чем мне тебе помочь?

— Нужно достать из вишен косточки. А я пока замешу тесто. Где там наш кефирчик?

Я знала, что большинство предпочитают готовить вареники на воде и ничего против этого не имела, но вот вареники с ягодами, все-таки предпочитала заворачивать в тесто из кефира.

Итак, возьмем пол литра этого продукта, туда сольки, сахара, два яичка, хорошенько перемешаем и добавим муки. Теперь остается только хорошенько вымесить тесто и, накрыв полотенчиком, дать постоять около получаса. Я похлопала получившийся колобок и решила помочь маме с очисткой вишни.

Надо сказать, что добывать косточки без специального небольшого устройства, что было у меня на Земле, оказалось не так аккуратно. Брызги разлетались в самые непредсказуемые стороны и, если бы не предусмотрительно надетые фартуки, мы с мамой оказались бы знатно перемазаны вишневым соком. Наконец, когда я пересыпала вишню сахаром и посчитала задачу выполненной, пришло время раскатывать тесто и лепить долгожданные вареники. Кружком, который послужил для вырезания из теста основы для вареников, стала большая любимая кружка профессора. Знал бы он, как я использую его любимицу… Однако, ничего более удобного на кухне я просто не нашла.

Поначалу, мама просто смотрела, как я беру кружок теста, накладываю в него вишню и заворачиваю, аккуратно сплющивая концы, а потом и сама присоединилась. И совсем скоро лепила вареники еще ловчее меня.

— Ладно, мам. — Забывшись, проговорила я. — Пойду ставить кастрюлю с водой и созывать всех на полдник, а ты пока долепливай до конца, там всего ничего осталось.

Поставив воду и растопив получше печь, я направилась созывать всех пробовать заморскую вкусность, рецепт которой я якобы привезла из Турании. Понятно, что мальчикам никаких рецептов знать не полагалось, но ничем другим, кроме как большой любовью к вареникам, которая заставила меня выучить рецепт их приготовления, подобные знания я объяснить просто не смогла.

Когда же я созвала всех, то немного задержалась в предоставленной мне комнате, заметив, что капли сока все-таки попали мне на рукава белой рубашки. Решив застирать пятна сразу после полдника, я надела другую рубашку, так как, за прошедшие со дня прибытия в этот дом мальчика Лея пять дней, мама успела сшить мне еще несколько сменных.

Подходя к дверям кухни в приподнятом настроении, я не сразу осознала, что меня так насторожило. А заставило меня остановиться у самого порога полная тишина, что сейчас буквально повисла за неплотно прикрытой дверью.

 Стараясь двигаться как можно тише, я заглянула в небольшую щелку и из открывшегося мне ракурса увидела Сольгера, который стоял в тех дверях кухни, что выходили в сени дома.

Его лицо было немного виноватым, однако чем дальше, тем больше в нем проступало недоумение и даже возмущение.

— Послушайте, — наконец заговорил он, — если вы не хотите, чтобы я общался с Лейлой, не надо. Просто скажите: все ли с ней хорошо! Когда я уезжал почти месяц назад, ее состояние хоть уже и не вызывало опасений, но все же она оставалась без сознания!

Наконец, отец прокашлялся и спросил:

— Молодой человек, простите, не имел чести быть с вами знаком…

— Сольгер ар-Наринал (Примечание: Приставка «ар» означает принадлежность человека с дворянскому сословию в Фаргоции), капитан фаргоцианской армии.

— Очень приятно, а меня зовут Ратмир сын Харуфа, я отец Лейлы. Скажите, как давно вы прибыли в город? — Голос отца был тихим, однако, напряжение сквозившее в нем я почувствовала довольно отчетливо.

— Только что. Просто решил сделать небольшой крюк и заглянуть к вам, чтобы справиться о здоровье Лейлы, прежде, чем ехать в крепость.

Напряжение витавшее на кухне тут же сбавило свой накал, видимо, они были сбиты с толку уверенностью парня в том, что я жива и боялись, что он каким-то образом узнал, что я тогда не сгорела, а услышав, что он еще ничего не знает, немного расслабились. Прикрыв глаза, отец просветил Сольгера относительно моей судьбы.7d423c

— Ее больше нет. — И, подняв руку ладонью вперед и не дав ему ничего сказать, пояснил. — Ее убили почти три недели назад.

С Сольгера как-то разом сошла вся краска с лица, а судя по сдавленному: «Как?», — горло сдавил спазм.

— Ее сожгли.

Осознав то, что он только что услышал, парень провел по лицу ладонью, а потом резко скользнул пальцами в волосы на макушке и сильно их сжал.

— Но почему? Как комендант мог допустить такое в своем городе! Подобное попирает все законы королевства! Не понимаю! — Начинал распаляться он.

Однако, тут раздался мамин голос, который просто сочился злостью и сарказмом.

— Просто ваш комендант узнав о готовящемся бесчинстве, вместо того, чтобы все это прекратить, искал меня, чтобы вытребовать за спасение дочери… — Тут она запнулась и буквально выплюнула следующие слова. — Скажем так, мою благосклонность.

Казалось, эти слова заставили Сольгера с трудом дышать. Заметив это, и то, что парень по-настоящему переживал мою гибель, отец смягчился.

— Присядьте, Сольгер-аха.

Внезапно вода, что я поставила на печь закипела на столько, что начала выплескиваться на печь, отчего та стала издавать шипящий звук, привлекший всеобщее внимание.

— Это вода под вареники, — тут же отозвалась мама, — сейчас сниму.

— Какие вареники? — Раздался сдавленный вопрос Саргайла.

— С вишней. — Ответила мама.

— Она… Она звала… меня… на вареники… с вишней … Звала… — Последние слова прозвучали совсем глухо, а Саргайл рванут у горла сорочку, так, что пуговицы разлетелись по разным углам, и, просипев: «Простите», — чуть не ударившись о косяк, вышел прочь.

Глядя на эту картину, мое сердце сдавила такая жалость к этому парню, что лишь большим усилием воли я заставила себя остаться на месте, а не кинуться следом, чтобы рассказать, что со мной все в порядке, что я осталась жива! Вместо этого я оперлась лбом о косяк и попыталась успокоить полившиеся из глаз слезы.

«Нет, нет, все правильно! Если я хочу начать новую жизнь, то все, кто знал обо мне и моем даре должны верить, что меня больше нет. Иначе все пойдет прахом. Иначе весь этот маскарад не имеет смысла.» — Так я мысленно убеждала себя и успокаивала свою не к месту разбушевавшуюся совесть, ведь только что, даже не желая того, я заставила страдать, как это ни странно, дорогого мне человека.

На следующий день мы узнали, что злополучного коменданта сняли с должности и отослали на передовую, а вечером перед этим кто-то сильно избил беднягу, когда тот возвращался из городского кабака. Отец клялся, что не имел к этому инциденту никакого отношения. И я ему верила. Все-таки как ни крути, а если бы отец поднял руку на коменданта, да еще в военное время, его бы ждала виселица. Ходить к нему ругаться отец тоже не стал, так как подобные действия комендант мог истолковать как угрозу своей жизни в то же военное время и заточить отца в тюрьму. Найти же безбашеных личностей, которые согласились навалять коменданту, вряд ли бы удалось. Жить хотят все.

Поэтому он собирался перед отъездом нанять для мамы телохранителей, которые никого бы к ней не подпустили. Закон Фаргоции, при этом, вполне оправдывал действия таких защитников, даже если бы им пришлось схлестнуться с самим комендантом.

И это не трусость. Это забота о семье, потому что будь отец немного глупее, то еще в первый день после приезда отправился бы выяснять с комендантом отношения и сгинул бы на виселице. Я думаю, тот даже этого и ждал, подыскивая слова и выражения позадиристей, чтобы спровоцировать отца наверняка. И для кого смерть моего отца стала бы благом?

Поэтому, я целиком и полностью поддерживала его позицию, но при этом точно знала, что как только появится случай отомстить, отец не преминет им воспользоваться. Хотя, теперь если случай и представится, то не скоро. Но можно считать, что за маму этому подлецу все-таки прилетело, и почему-то мне кажется, что в этой истории не обошлось без Сольгера. Но тогда кто он такой на самом деле, если смог меньше чем за день снять военного коменданта города? М-да… Вопросы… Вопросы…

Но сейчас не об этом. Я благодарна Всевышнему, что теперь покину город со спокойным сердцем, зная, что оставшиеся здесь близкие находятся в относительной безопасности. Относительной, по тому что война все таки в самом разгаре, и полностью быть уверенной ни в чем нельзя. Однако, мне кажется, что чтобы ни случилось, Фаргоция не отдаст Шалем обратно Эльмирантии. Все остальные завоевания может быть, но Шалем — нет. Ведь только ради этого порта, по сути, и затевалась вся авантюра с тоннелем через целую горную гряду. Но, как говорится, это мои предположения и, повторюсь, ни в чем уверенным быть нельзя. И все же. Мне стало спокойней.