48

Дни тянутся невыносимо медленно. Я загружаю их, как могу, чтобы не сойти с ума от тяжёлых мыслей и осознания масштаба своих потерь.

Мы с мамой устраиваем генеральную уборку, и спустя три дня все поверхности в доме блестят чистотой, а мужчины боятся ступить куда-нибудь не туда и ходят на цыпочках. Затем мы перемещаемся в огород, и отец с братьями вздыхают свободнее, уже не ожидая каждую секунду услышать гневный окрик.

Мамин цветник прекрасен. Мне кажется, весной и летом он самый красивый на нашей улице. Мы приводим его в порядок, готовим к зиме — обрезаем старые побеги, выпалываем сорняки. Поначалу кажется, что этой работе не будет ни конца ни края. Но через пару дней заканчивается и она.

Моё предложение сделать ремонт отец и братья испуганно отвергают, мама, чуть подумав, соглашается с ними.

И я опять остаюсь не у дел. Мы много гуляем с Джеком, часто проводим время на берегу. Я даже покрываюсь золотистым загаром.

Разок я попыталась было встретиться со школьными подругами, но за то время, что мы не виделись, наши жизненные приоритеты поменялись чуть ли не до противоположных значений. И на нашей единственной встрече стало понятно — мы друг друга больше не понимаем.

Много времени я провожу с ноутбуком в руках, роюсь в интернете, выискивая интересные новости, слежу за новыми именами в киноиндустрии, отыскиваю награждённых на кинофестивалях, читаю их сценарии, смотрю фильмы по ним.

Мне не хватает Москвы, её суетной, суматошной жизни. Но ещё больше мне не хватает курсов и… Александра. В какой-то момент мысли о нём складываются в историю, и я начинаю писать.

Пишу как угорелая, взахлёб, забывая о сне и пище. Если бы мама не контролировала меня, вполне возможно, уже через неделю я валилась бы с ног.

В какой-то момент, повинуясь импульсу, достаю из ящика стола визитку Провальского и набираю номер. Мы начинаем часто общаться и переписываться по «Ватсапу».

Я рассказываю ему о новой истории, и он говорит, что хочет прочитать. Мне льстит интерес Валентина, но сценарий ещё не закончен. А я не люблю, когда кто-то видит мои черновики. Если это, конечно, не мастер, и я не показываю ему поэпизодный план.

Мне сложно называть Провальского отцом, и даже в мыслях зову его по имени. Но он меня и не торопит, ничего не требует, и вообще, относится ко мне как друг. Старше, опытнее, в чём-то сильнее, но именно друг.

Думаю, это самая правильная позиция, потому что, если бы Валентин начал давить на меня, требовать каких-то родственных чувств, я бы не захотела с ним общаться и делиться самым сокровенным.

А так мы обсуждаем мою историю, я сообщаю ему, когда зацикливаюсь, а он предлагает варианты развития сюжета. И кстати, иногда высказывает весьма дельные мысли. Кто бы мог подумать.

Я пишу о Саше, о нашей любви и её невозможности, вкладываю в эти строки всю свою боль, отчаяние, сомнения. Может, потому, что история слишком личная, она так легко мне даётся. Уже к началу ноября я ставлю точку и удовлетворённо закрываю крышку ноутбука. Я так голодна, что, кажется, могу съесть стадо быков.

Мама смотрит на меня с таким облегчением, что мне становится стыдно. Ведь, по сути, я ушла в творческий запой, и мои родные меня потеряли на это время. Наверняка они волновались.

— Я закончила, — радостно говорю маме, и она крепко обнимает меня.

— Голодная? — самый главный вопрос, который я слышу от неё чаще всего. Утвердительно киваю.

— Очень, сейчас Джека съем, — шутливо треплю его за уши, а млеющий от удовольствия пёс стучит по полу хвостом.

Мама никогда не читала мои сказки, рассказы, а потом и сценарии. В детстве я обижалась, считала, что ей не интересно. А потом подумала, что, возможно, она боится — вдруг они ей не понравятся, и это расстроит меня. Ничего, вот снимут фильм, тогда и посмотрит.

А сейчас я знаю, кому будет интересно.

— Валентин, привет, — он отвечает на звонок через пару гудков, и я тут же начинаю тараторить в трубку. — Я закончила. Ты ещё хочешь прочитать?

— Конечно, я столько этого ждал, — тут же откликается он. — Скинь мне на электронку, сейчас тебе её вышлю.

Ну сколько можно читать?!

Ответа нет слишком долго. Под непонимающим взглядом Джека с кровати я хожу по комнате, кусая ногти. Ну чего он тянет? Не интересно? Скучно? Тяжело читается?

За ужином я тоже нервничаю, и это не укрывается от внимания отца.

— Рассказывай, что случилось, — требует он.

И я признаюсь, что дала почитать Валентину свой сценарий.

— А почему мне не предложила? — обижается Виктор.

— Я думала, тебе будет неинтересно, — опускаю глаза. Мне ведь действительно даже в голову не пришло, что он захочет прочесть. — Прости, пап. Хочешь, сейчас принесу.

— Конечно, хочу. Неси!

Надо же, как всё повернулось. Поднимаясь к себе, я улыбаюсь — сколько у меня поклонников.

Виктор погружается в чтение, мама, с удивлением поглядывая на него, моет посуду. А я иду гулять с Джеком.

Пока я находилась в творческом запое, в Анапу приходит осень. Листья с деревьев почти опали. В этом им активно помогают частые дожди. Вот и сейчас на улице слякотно. Я зябко прячусь под капюшоном, надеясь, что Джек быстро сделает свои дела, и можно будет вернуться домой.

В кармане начинает вибрировать телефон. Я выхватываю его и нажимаю зелёный значок.

— Ну что, прочитал? — сейчас мне не до приветствий.

— Юля, я просто горжусь… собой, — вдруг заявляет Виктор.

Что?

Я оторопело молчу. Что он хотел этим сказать?

— Я породил настоящего гения! — продолжает Провальский довольным голосом. — Обещай, что когда будешь получать «Оскара», помянешь и меня в своей речи.

И тут я начинаю смеяться. Вот умеет же он поддержать.

— Это значит, что тебе понравилось? — уже поняла, но всё равно задерживаю дыхание. Всё-таки я не слишком уверена в себе, мне нужно вербальное подтверждение.

— Очень! Я считаю, что по твоему сценарию просто необходимо снять фильм! И срочно!

— Какой фильм, Валь, меня выперли из киношколы ещё до поступления…

Становится грустно. Вот только что была наполнена радостью, и вдруг все фантазии разбиваются о жестокую реальность. Не видать мне «Оскара» как своих ушей.

— Юль, Высшие курсы в Москве не единственная киношкола. Ты можешь поступить в другой город. Есть ещё Питер, и другие, я уверен…

Дальше я уже не хочу слушать. Не готова. Не могу. Не буду. Слишком больно ещё.

— Прости, мне надо бежать, — отключаю телефон.

Ну вот опять… Вроде рана затянулась, поросла корочкой, а чуть ковырнуть, снова течёт кровь, снова больно.

Я, конечно, могу попробовать поступить в другую киношколу, но где гарантия, что мне не встретится ещё какая-нибудь Тужинская, которая не оставит от моей мечты камня на камне.

Я просто боюсь. Но и признаться в этом Провальскому не могу. Вон он как обрадовался.

Дома я натыкаюсь на блестящий взгляд отца.

— Юля, — кричит он из гостиной, — это шедевр! Какая любовь! Надеюсь, ты это всего лишь придумала? Это ж не из собственного опыта?

— Конечно, придумала, пап, — криво улыбаюсь, но он не замечает. — Я пойду спать.

Мою Джеку лапы, затем мы поднимаемся в спальню. Телефон показывает входящий вызов от Провальского. Хорошо, что я выключила звук. Не могу сейчас с ним разговаривать.

Ложусь в постель, дожидаюсь, когда пёс заберётся под одеяло и прижмётся ко мне. Даю себе команду — спать! И начинаю считать Джеков, перепрыгивающих через забор. На семьдесят каком-то засыпаю.

А под новый год приходит письмо…