49

Письмо приходит на электронную почту. И поначалу я решаю, что это спам. К счастью, глаза цепляются за знакомое слово «киноакадемия», пробуждая любопытство. Я открываю письмо.

Пробегаю глазами первые строки в поисках новостей об известных актёрах, режиссёрах или их фильмах. И тут же возвращаюсь назад. Потому что это не обычная рассылка, это письмо адресовано именно мне. И написано оно на корявом русском языке.

«Уважаемая фрау Воронина…»

Я несколько раз перечитываю эту фразу. Потому что дальше идёт уже совершенная бессмыслица. Потому что немецкая киноакадемия, находящаяся в Берлине, приглашает меня на день открытых дверей в марте следующего года. И неизвестный мне герр Мюллер очень надеется, что я приму приглашение…

Мне это мерещится?

Ещё раз перечитываю обращение и понимаю, что что-то тут неладно. Наверное, это такая шутка, кто-то меня разыгрывает, не зная, что давит на самое больное место. Или, наоборот, слишком хорошо знает…

Звонок телефона отрывает меня от размышлений на тему, кто же может оказаться этим жестоким шутником.

— Привет, Валентин, — отвечаю несколько рассеянно, поскольку мысли всё ещё заняты другим.

— Привет, малышка, — постепенно наше с ним общение становится всё более неофициальным, и в его словах проглядывает неприкрытая нежность. Похоже, он и вправду чувствует себя моим отцом и старается наверстать упущенные годы. — Чем занимаешься?

— Да вот… — секундное замешательство — рассказывать или нет — сменяется желанием поделиться странным посланием, может, Провальский сумеет разглядеть то, чего я не замечаю. — Письмо пришло какое-то странное, похоже на розыгрыш…

Договорить я не успеваю, Валентин перебивает, и голос его теперь звучит виновато.

— Юль, только не сердись… — что ж, начало мне уже не нравится, и, не сдержавшись, перебиваю:

— Так это ты так по-дурацки пошутил?!

Я готова разрыдаться и бросить трубку, но Провальский спешит меня успокоить:

— Нет, Юль, честно, это не я, и это не шутка…

Вот теперь я вся внимание.

— Я хотел как лучше, ты ж так переживаешь из-за этих своих курсов, вот я и подумал… В Германии хорошие институты, да и вообще там ты сможешь спокойно учиться, не боясь, что кто-то… тебе навредит.

— Так это письмо… оно пришло по твоей протекции? — не могу поверить, что Провальский без спроса влез в мою жизнь. Даже не посоветовался!

— Нет, нет, что ты… — начинает оправдываться так называемый отец, наверняка прикрываясь той самой «отцовской» заботой. — Никакой протекции! Я просто переслал твой сценарий одному знакомому, у которого знакомый преподаёт в киношколе. Он пришёл в восторг и сказал, что ты должна у них учиться. Так что приглашение — это исключительно их инициатива.

— Но ты отправил, даже не спросив у меня! — и это главная претензия. Я ненавижу, когда решения, связанные с моей жизнью, принимают без моего ведома и участия. Не ожидала, что Провальский начнёт действовать за моей спиной, прикрываясь заботой о моём благополучии.

Хочется накричать на него и послать подальше, но я просто обрываю связь.

Я так и знала, что чудес не бывает, и это приглашение нарисовалось не само по себе. Разумеется, я никуда не поеду. В следующем году восстановлюсь на библиотечное дело, правда, придётся перевестись на заочное, потому что пора уже искать работу. Хватит сидеть на шее у родителей.

Когда принимаю решение, невидимый камень тяжёлым грузом ложится на сердце. Но, главное, что дальнейший путь обозначен. Пусть пока лишь пунктирной линией, но, если придерживаться курса и никуда не сворачивать, рано или поздно я вновь обрету внутреннее спокойствие. Смогу радоваться жизни. И тугой узел, который мешает дышать полной грудью, наконец развяжется. Может быть. Когда-нибудь. Потом.

Новый год проходит суматошно. Я стараюсь не показывать своих сомнений и переживаний. Приглашение в Берлин я сразу же удаляю. Потом восстанавливаю. Снова удаляю. И восстанавливаю опять. Перечитываю его снова и снова. И никак не могу решить, что же мне делать.

С Валентином я больше не разговаривала. Поначалу он звонил мне по несколько раз в день, но я каждый раз сбрасывала. И он, кажется, успокоился и смирился с тем, что я больше ему не доверяю и не хочу общаться.

В общем, я закрываюсь в своём маленьком мирке, куда есть ход только самым близким. И практически не выхожу из дома, за исключением походов в магазин с родителями и прогулок с Джеком.

Второго января близнецы уезжают к бабушке в Краснодар, и в доме становится совсем тихо. Я редко выхожу из комнаты, но в какой-то из дней начинаю замечать, что родители о чём-то спорят между собой, тут же умолкая, едва видят меня.

Не знаю, что у них на уме, но старательно делаю вид, что мне всё равно. Что бы они ни задумали, наверняка это будет продиктовано «лучшими побуждениями». Но всё равно готовлюсь защищаться. Хоть я и люблю маму с папой, но решать за меня никому не позволю.

И в один прекрасный день, накануне рождества, я спускаюсь к завтраку и по наступившей тишине понимаю — момент настал.

— Юля, мы с отцом посовещались и решили, что ты должна принять приглашение, — мама начинает с места в карьер, а я давлюсь кофе и надсадно кашляю.

— Тамара! — укоризненно произносит Виктор, подходит ко мне и начинает хлопать по спине, дожидаясь, когда приступ кашля пройдёт. — Ну как ты?

Я киваю головой, показывая. Что всё в порядке. И выслушиваю его признание.

Оказывается, когда я перестала общаться с Провальским, он позвонил отчиму, и они, как мужчины, поговорили между собой и решили, что для меня лучше. Затем Виктор обработал мою мать. И теперь эта неожиданная коалиция наступает на меня по всем фронтам.

Я чувствую себя преданной со всех сторон.

— Почему не спросили у меня, чего я хочу? — откладываю вилку в сторону, потому что омлет уже больше не кажется таким аппетитным.

— Юля… — мама передвигает стул и садится рядом со мной, берёт меня за руку и проникновенно смотрит в глаза. Я вижу её чувства — тревога за меня, волнение и безграничная любовь. Это пробирает насквозь, к глазам поступают слёзы. Уже не хочется ершиться и отмахиваться от любого предложения. — Ни мне, ни Виктору не нравится, что Провальский вдруг возник у нас на горизонте. Но он твой отец. И этого не исправить. Поначалу я тоже на него злилась, но теперь вижу, что он хочет помочь. Он действительно волнуется за тебя. Валентин объяснил нам ситуацию и поклялся, что никак не влиял на руководство академии. Им понравилась твоя работа, и они хотят пригласить тебя, чтобы ты познакомилась с преподавателями, их программой и сама приняла взвешенное решение.

— И мы не станем на тебя давить, да, Тома? — вмешивается Виктор. И мать улыбается.

— Да, мы не станем на тебя давить. Ты сама решишь.

— Валентин объяснил, что в Москве на тебя взъелось какое-то влиятельное семейство. Он говорит, что уже решил проблему с ними, но беспокоится, что в России подобное может снова произойти. — так, а откуда Провальский об этом знает? Нужно будет с ним побеседовать по этому поводу. И как это он решил проблему?

— А в Германии он будет рядом с тобой, — продолжает отец, — и сможет позаботиться в случае чего. Конечно, жаль, что я сам не могу ТАК тебя защищать, но Валентин кажется мне разумным мужиком. Он не даст тебя в обиду, дочь.

Я смотрю на Виктора, затем перевожу взгляд на маму, затем снова на отчима и наконец признаюсь.

— Я боюсь, понимаете?

Они синхронно качают головами. Приходится пояснить:

— Боюсь, что опять ничего не получится. Я ведь этого просто не выдержу. Понимаете?

Против воли слёзы сами начинают скатываться по моим щекам. Мама крепко обнимает меня. А спустя мгновение к ней присоединяется и отец.

— Всё будет хорошо, дочка. У тебя всё получится!

А спустя два с небольшим месяца Виктор везёт меня в аэропорт и провожает на рейс «Краснодар-Берлин». Он обнимает меня так крепко, что, кажется, ещё чуть-чуть и сломает. И я тоже прижимаюсь к нему, утыкаюсь лицом в куртку, вдыхая родной запах.

— Помни, дочка, мы у тебя есть и мы тебя любим.

— Да, папочка, — я совершено по-детски шмыгаю носом, — я вас тоже очень-очень люблю.