Глава 15. Я больше никогда не…

Вирна Мэйс

Когда я была маленькой и училась в школе, у нас была одна игра. Мы с одноклассницами играли в нее на переменах, нужно было продолжить фразу «Я никогда не…»

Тот, кто не знал, что бы такого еще придумать, сразу выбывал из игры. Побеждал тот, кто без запинки говорил, чего он больше никогда делать не будет. Думать позволялось не больше нескольких секунд, и вот сейчас, когда я проснулась, у меня в голове крутилась только одна фраза.

Я больше никогда не буду пить.

В той самой голове, которая напоминала что-то очень тяжелое и гудящее, и которую, как выяснилось, не так-то легко оторвать от подушки. Которая, определенно, не была моей подушкой в спальне, и спальня тоже моей не была. Я возвращалась в реальность понемногу, какими-то рывками, и первые мгновения просто хлопала глазами на незанавешенное панорамное окно с совершенно другим видом, чем в моей квартире.

Потом повернулась. Лучше бы не поворачивалась, потому что я только чудом не врезалась в Лайтнера, который спал.

Сидя.

Подложив подушку под спину, с наибольшей вероятностью, спать он не собирался вообще или заснул относительно недавно. И сейчас моя рука почти касалась его.

Я больше никогда не пойду к Кьяне с Харом.

Эта мысль пришла спонтанно, а потом я начала вспоминать все остальное, что произошло вчера. И поцелуи с Лирой, и то, как я пила коктейль за коктейлем, и то, как выбежала на улицу. Начиная с этого момента, все становилось достаточно смазанным, но недостаточно размытым для того, чтобы не помнить, как меня вывернуло ему на брюки. И как он тащил меня сначала к эйрлату, потом от эйрлата. И как я потом… что я говорила потом?

Не желающий напрягаться мозг в отместку ударил болью в висках — когда я попыталась вспомнить о том, что ему говорила. Кажется, ничего страшного. Кажется, я всего лишь сказала, что меня тошнит, что Лира меня бесит (или не говорила?), и что я не… брала деньги у его отца.

Я больше никогда не буду говорить с Лайтнером, когда я не в состоянии понять, что говорю.

Да. Это надо запомнить или записать, сделать себе заставку на тапете.

Мне нужно было подняться и уйти, но что-то не позволяло мне просто подняться и уйти. Возможно, дикое, неосознанное желание коснуться его (которое навсегда только желанием и останется, если я не захочу, чтобы мы оба ходили в волдырях). Или просто убрать волосы с лица. Или поправить подушку, чтобы он мог нормально лечь.

Все, что я могла себе позволить — это лежать и думать такие вот глупости, и я решила себе их позволить. В конце концов, меня не было дома уже достаточно долго, и от того, что я задержусь еще минут на пятнадцать, ничего существенно не изменится. Судя по только-только начинавшей пробиваться сквозь темноту синеве на небе, время у меня еще есть.

Просто полежать и посмотреть на него.

И подумать о том, как все могло бы быть, если бы после той ночи мы просто проснулись рядом. Нет, его отец наверняка все равно так или иначе всплыл бы и пообещал скормить меня рыбкам, если я буду претендовать на отношения с Лайтнером, но это все равно было бы другое.

Что-то совершенно новое, совершенно другая реальность.

В которой мы все-таки можем быть вместе.

«У него сейчас не самые легкие времена. Он серьезно поссорился с отцом…» — всплывают в сознании слова Кьяны.

Почему он поссорился с отцом?

Из-за меня?

Да ну.

Я отмахиваюсь от этой мысли, потому что вряд ли он поссорился с отцом из-за меня и вряд ли это сейчас имеет значение. Значение сейчас имеет только упавшая ему на лоб прядь волос, которую я все еще хочу заправить ему за ухо. В перчатках это даже было бы осуществимо, но у меня сейчас нет перчаток.

Я больше никогда не буду к нему прикасаться. Просто не смогу. Не смогу, чтобы не причинить ему боль.

Эта мысль выталкивает меня из постели. Точнее, заставляет очень осторожно, максимально мягко сесть и так же осторожно подняться. Лайтнер спит крепко, должно быть, действительно только что заснул. Меня обычно после такого не разбудишь даже грохотом над ухом, но все же я стараюсь ступать очень осторожно. Не удержавшись, бросаю на себя взгляд в геометрическое зеркало, созданное из зеркальных полос.

Изображение получается разрезанным, но я все равно вижу потеки туши и растрепавшиеся волосы — от красивой прически ничего не осталось. От красивой меня тоже, но это изначально было лишено всякого смысла. Сама не знаю, зачем я все это покупала.

Оглядываюсь в поисках туфель, но их нигде нет. В памяти всплывает эпизод, что я нигде не могла их найти еще вчера, а значит, с ними можно просто попрощаться.

Пока-пока, туфли.

Я больше никогда не буду покупать дорогую одежду.

С этой мыслью я шагаю в ванную. Мне нужно умыться и расчесаться, потому что идти в таком виде домой, где Митри и Тай — это кошмар. Даже умытая я буду выглядеть как кошмар, умытая, но босиком и без куртки (моя куртка осталась у Кьяны и Хара), но хоть что-то. Воду я включаю тихонько, из-за этого умываться приходится дольше, но, когда я все-таки оттираю остатки туши с век и со щек, мое лицо выглядит уже получше.

Расчески нигде нет, и, когда я уже начинаю думать, что придется идти домой так, взгляд падает вниз. На кафель, где я стою, а вчера, кажется, собиралась лечь. Это память тоже подтягивает на поверхность, вместе с тем, как Лайтнер помог мне дойти до постели, и как пытался помочь расстегнуть платье. Я буквально физически чувствую это прикосновение и вздрагиваю — не столько потому, что от него тоже остался ожог, сколько потому, что я хочу его повторить.

Несмотря на то, что оно принесет за собой, я безумно хочу его повторить.

И я не могу уйти вот так. После всего, что было вчера.

Поэтому расчесываюсь пальцами, нахожу зубную пасту и чищу зубы (тоже пальцами), после чего еще раз умываюсь. Полотенце здесь одно, и я его не трогаю, просто стою и жду, пока вода на лице высохнет. Капельки стекают по щекам, я бы с удовольствием заставила их сделать это быстрее или высохнуть, но управлять я могу только живой водой. Так ее называл Лайтнер.

Когда обычная высыхает, я выхожу из ванной и замираю: на постели Лайтнера нет.

Он есть у встроенного стенного шкафа.

И он абсолютно голый.

— К’ярд! — ору я, закрывая глаза ладонями и отворачиваясь.

— Что?! — огрызается он. — Я вообще думал, что ты ушла!

— Я ушла?!

— Как ты это всегда делаешь.

За моей спиной что-то с грохотом падает. Я оборачиваюсь (осторожно) и вижу сидящего у стены К’ярда, пытавшегося, судя по всему, на скорость влезть в первые попавшиеся брюки. Ну что я могу сказать? Ему это удалось. Почти.

В этот момент меня почему-то пробивает на смех. Может, он совсем не соответствует ситуации, но я начинаю смеяться и остановиться не могу. Это как «съесть смешинку», как говорила мама, я почему-то запомнила это очень хорошо. К слову, мысли о маме вовремя отрезвляют, потому что К’ярд тоже смеется.

Я замолкаю первой, он следом.

— Прости, руку подать не могу, — говорю я, отступаю и сажусь на кровать.

— Я как-нибудь сам, — сообщает он.

Все-таки поднимается и нормально застегивает брюки. Мне не полагается на него смотреть, но я смотрю, и даже — вопреки всему, не краснею. Может быть, потому, что между нами уже все было, а может быть, я просто разучилась краснеть. Особенно когда смотрю на него, отмечая и запоминая все то, что должна была рассмотреть в первый раз. Которого у нас не было. Точнее, первый раз был, а вот всего, что полагается после — не было.

В том числе и таких вот гляделок, когда хочется провести пальцами по перекатывающимся под кожей мышцам.

— Так, ну и что это было? — спрашивает он. — Почему ты вернулась?

Я приподнимаю брови.

— Мэйс, не цепляйся к словам. Ты всегда убегаешь, что на этот раз? Не смогла открыть дверь?

— Очень смешно, — говорю я. — Но в каком-то смысле да, не смогла. Хотела сказать спасибо за то, что не бросил меня одну на дороге и не притащил к сестрам. Мне хватит собственных впечатлений, их впечатления по этому поводу точно были бы лишними.

— На здоровье, — говорит он. — Не пей больше.

Я снова вспоминаю про эту дурацкую игру «Я больше никогда не…» Мне бы хотелось сейчас сказать: «Я больше никогда не буду пялиться на полуголого К’ярда», но что-то не позволяет произнести эту фразу даже в мыслях. Тем более что он уже застегивает рубашку. Футболка и домашние брюки, в которых он сидел на постели, валяются на полу, и я думаю о том, что все это выглядит слишком домашним.

— Ты так на меня смотришь, что моя самооценка стремительно поднимается.

«Только самооценка?»

Эта мысль приходит мне в голову раньше, чем я успеваю ее осознать. Озвучивать такое, я, разумеется, не собираюсь, тем более что это вообще не в моем характере. Это больше похоже на него, но рядом с ним я становлюсь похожей на него. Или мы становимся похожими друг на друга.

— Насколько я знаю, проблем с самооценкой у тебя не было никогда, — говорю я. И прежде, чем успеваю передумать, говорю: — Вообще-то я вернулась, чтобы рассказать, почему это происходит.

Разворачиваю руку ладонью вверх, на которой красуется ожог. Он явно что-то хочет сказать, но я перебиваю. Мне нужно это сказать сразу, потому что каждая секунда промедления может закончиться тем, что я ничего не скажу.

К’ярд застывает, так и не застегнув рубашку. Я смотрю на него, на этот вырез в не до конца застегнутых пуговицах на груди.

— Потому что у нас конфликт сил. Я управляю водой, ты — землей. Из-за этого ничего не получится. Ни прикосновений. Ничего.

Теперь я все-таки поднимаю взгляд. Чтобы отметить, как он меняется в лице: сначала смотрит так, будто не может поверить. Потом сдвигает брови.

— Серьезно, Мэйс? — интересуется, глядя мне в глаза. — Это твой секрет? То, что ты хотела мне сказать — легенда?

— Это не легенда. Это… — «правда», хочу сказать я, но он перебивает меня раньше.

— Нет, Мэйс, это именно легенда. И ты явно вчера выпила лишнего, если решила, что я куплюсь на эту чушь, — К’ярд шагает ко мне. — Мне без разницы, почему ты это скрываешь — то, что с тобой происходит. По большому счету, мне без разницы даже то, что с тобой происходит, но я совершенно точно не могу понять: я настолько выгляжу идиотом? Настолько, что ты готова навешать мне на уши любых водорослей, и думать, что я их сожру и не подавлюсь?!

Я настолько не ожидала такого, что у меня на миг кончаются слова. В тот момент, когда они начинаются, раздается звонок в дверь, и К’ярд, напоследок окатив меня полыхнувшим до алого взглядом, резко направляется к ней.

— Привет. — Разумеется, это Лира. — Слушай, я вчера немного…

Лира осекается, заметив сидящую на постели меня. Морские боги, как же она вовремя! Никогда не думала, что скажу такое, но она реально очень и очень вовремя.

Я поднимаюсь и иду к двери.

— Вчера я просто облевала его штаны, и он вынужден был дотащить меня до дома. К сестрам не потащил по понятной причине, — сообщаю я ей. — Нет, между нами ничего не было, и да, он полностью твой. Окончательно и бесповоротно.

Я огибаю их и иду к своей квартире. Касаюсь панели звонка, и дверь распахивается так резко, что я не успеваю даже вздохнуть. Митри смотрит на меня абсолютно сумасшедшими, зареванными глазами, а потом резко шагает ко мне и обнимает.

В ту же минуту за моей спиной с легким щелчком закрывается дверь, и я шагаю в свою квартиру.

— Вирна! Где ты была?! Я чуть не рехнулась, когда проснулась утром и поняла, что тебя нет! Я позвонила Вартасу, он сказал, что оставил тебя у Кьяны и Хара, и что с тех пор… я думала… думала ты как Лэйс…

Последнее Митри произносит, давясь словами и всхлипывая.

Только сейчас до меня начинает доходить. Я действительно оставила и тапет, и документы в квартире. Я уехала с Вартасом и должна была вернуться ближе к полуночи, но я не вернулась. Ничего не сообщила. Ничего не сказала. Даже сейчас, проснувшись, я первым делом подумала о том, кому без разницы, что со мной происходит. Да, он притащил меня домой, но это все потому, чтобы не поссориться потом с Кьяной и Харом. А я сидела у него и собиралась ему все рассказать (поправочка: я ему все рассказала, но к счастью, он не поверил), вместо того, чтобы бежать к сестрам и успокаивать их.

— Митри, прости, — тихо говорю я. — Я не подумала.

— Ты не подумала?! — орет сестра. — Ты не подумала?! А я подумала, что тебя потеряю тоже!

Не дожидаясь ответа, убегает в комнату, которую делит с Тай, откуда доносится:

— Собралась? Отлично! Выходим!

Мимо меня Митри пролетает молнией, чуть ли не силой волоча за собой Тай. Она полностью запакована, а вот у Митри куртка нараспашку и взгляд такой, что мне становится не по себе.

— Пока, Вирна, — лопочет мелкая, и вторая дверь с грохотом закрывается.

Я сидела там с этим… с этим, пока моя сестра думала, что я… что со мной что-то случилось. Я напрочь забыла о том, что у меня есть сестры. Семья, которая обо мне волнуется (может быть, потому что раньше в моей жизни так было не принято?) Но сейчас… Развлечения с Кьяной и Харом, все это, весь этот образ жизни — не для меня. Я должна заботиться о сестрах, как это делала Лэйс. И надо признать, у нее это получалось гораздо лучше. Тогда мне казалось, что все ее упреки несправедливы, но то, что я пошла в Кэйпдор, действительно характеризует меня как эгоистку.

Я всегда думала только о себе.

Не о том, что у Митри переходный возраст и первая влюбленность. Не о том, что Тай, возможно, в связи с этим сейчас не хватает общения, что Митри просто не до нее. И даже не о том, что мне предстоит в ближайшем будущем, о моей истинной сути.

Нет, все мои мысли были о К’ярде. Все это время я думала исключительно о нем, о том, что было, о том, чего уже не будет, и обо всяких идиотских мечтах, которые нарисовала себе сама.

Хотя должна была думать о своей семье.

Я стягиваю платье, которое стоило сумасшедших денег, вешаю его на плечики, раздеваюсь и иду в душ. Вода, скользящая по ожогам, заставляет сжать зубы, но она меня исцелить не может. Что тоже хорошо, пусть эти ожоги послужат напоминанием о моем идиотизме и о том, что сегодня я чуть не совершила самую большую ошибку в своей жизни. Чуть не поставила под угрозу все, что собираюсь сделать.

И свою семью.

Я смотрю на стекающие по стеклу капли воды и думаю о том, что…

Я больше никогда не забуду, кто я.

И о том, что я должна сделать.