Глава 17. Интервью

Мне кажется, с того момента, как Ромина швырнула меня в океан, прошло лет сто, хотя на самом деле, пара месяцев. В эти два месяца уместилась целая новая жизнь, которая тоже осталась в прошлом, и итог которой я подведу сегодня. На интервью.

Оно слегка затянулось. То есть времени до него прошло чуть больше, чем говорила Дженна.

— Сначала нужно, чтобы обстановка немного накалилась, — сказала она.

Обстановка действительно накалилась, раскручивали тот факт, что Ромину Д’ерри отпустили под залог, и что она наслаждается всеми благами жизни в родительском доме после того, как чуть не совершила убийство. Дошло до пикетов и протестов на окраинах, самыми громкими событиями стали волнения, которые пришлось подавлять силами политари, в моем районе Пятнадцатого и забастовка на заводе, где работал отец Алетты. И первое, и второе очень быстро закончилось. В первом случае протестующих просто залили слезоточивым газом и раскидали по камерам, во втором — всех пригрозили разово уволить и нанять новых работников.

— Знакомые методы, — сказала Дженна, затянулась и выдохнула дым. Это было пару дней назад, мы как раз обсуждали интервью у нее в кабинете.

— Знакомые?

— Неважно. Я не хочу, чтобы ты видела вопросы до интервью, Вирна.

— Почему?

— Потому что первая реакция — самая искренняя. Миру не нужна отрепетированная речь, ему нужны эмоции. То, во что люди действительно поверят, за что они будут готовы сражаться.

Я судорожно вздохнула. Если честно, я до сих пор до конца не верила в то, что мы собираемся делать революцию. Причем ударение можно было поставить как на слово «делать», так и на слово «революцию». Во что я не верила больше, сложно сказать.

— Тебе нужны еще какие-то доказательства, Вирна? — Дженна внимательно изучала мое лицо. — После всего, что ты видишь? Нужны доказательства того, что люди — грязь под ногами въерхов, и ничего не изменится просто так?

— У тебя вполне адекватная жизнь, — заметила я.

— Правда? — она усмехнулась. — Ну так это исключительно потому, что они мне так позволяют. Мильен Т’ерд в частности.

— Мильен Т’ерд с нами. Это значит, что существуют въерхи, которым все это тоже не нравится.

— Существуют. Но они в меньшинстве. Давай я не буду напоминать, что случилось с твоей сестрой. И много ли ты знаешь въерхов, которые готовы тебе помочь? Которые готовы устроить тебя на работу — скажем, ведущим специалистом, даже если у тебя есть талант и знания, на которые ты потратила время и силы благодаря милости Калейдоскопа. Брось, Вирна. Ты не хуже меня знаешь, что это утопия. Калейдоскоп — подачка, которую нам швырнули, чтобы люди были спокойны.

«Я не доучилась, — подумала я. — А что касается моей сестры, Лэйс не особо тебе доверяла».

— У меня по-прежнему главное требование к интервью: никаких вопросов по поводу Лайтнера К’ярда.

— Вряд ли он будет нам интересен, — Дженна пожала плечами.— Из него сделали почти героя, а мы собираемся говорить о другом.

В противовес тому, что произошло с Роминой, сейчас действительно везде говорили о Лайтнере. О том, что он меня спас, о том, как прыгнул в океан. На почве этого только что вышедшая реклама крутилась везде, где только можно — и сделала его не просто героем, а мечтой. Если раньше девочки в клубе прыгали вокруг него, то сейчас они от него просто не отлипали. Такого рабочего настроя в «Бабочке» я не видела никогда, похоже, возникло негласное соревнование, кто лучше обслужит большее количество столиков.

Ну что я могу сказать, клиентоориентированность он точно повысил. А вместе с этим и посещаемость, и, судя по всему, продажу духов, которую они так мило рекламировали вместе с Лирой. Надо отдать этой рекламе должное, в наших с ним отношениях она поставила жирную точку. Жира этой точке добавили какие-то фото, на которое Тимри и остальные девочки пускали слюни, когда журналисты застукали Лайтнера с Лирой в каком-то модном ресторане. Точнее, выходящими из него с милыми поцелуйчиками.

Словом, это стало именно тем, что мне было нужно, когда мы работали вместе. Я просто делала свою работу, а если мне в голову приходили какие-то идиотские мысли, вспоминала рекламу и ресторан, и мне мгновенно становилось легче.

В остальном, правда, легче не становилось.

Митри до сих пор на меня дулась из-за того случая и разговаривала, по большому счету, в стиле: «Так и быть, я с тобой говорю, но это только ради Тай». В конце концов я психанула и не пустила ее на вечерние посиделки в кафе, где она «выслеживала» мальчика, который ей нравится, а она назвала меня драной надрой и пожелала свернуть себе шею. На этом наши сестринские отношения временно взяли паузу.

Точно так же на паузе стояли отношения с Вартасом. С того вечера мы больше не виделись, ни созванивались и не переписывались. Что касается Хара и Кьяны, Хар написал мне на следующий день и сказал, что привезет куртку. Куртку он действительно привез, но выглядел при этом так, словно не знает, о чем вообще со мной говорить. В этот момент я поняла, что заставлять их выбирать между мной и Латнейром просто несправедливо, и в этом тоже решила поставить точку. Когда Кьяна спустя пару дней предложила встретиться и просто погулять вдвоем, я отказалась.

В итоге моя жизнь теперь состояла из работы, встреч с Дженной и революции.

И кое-чего еще, о чем я не говорила уже никому.

Я училась управлять своей силой.

Каждое утро, отправив сестер в школу, я ложилась спать после смены. До обеда спала, а после ехала на Пятнадцатый, уходила далеко от жилого района — туда, где море билось о камни на холодном пустом берегу, и училась дружить с водой.

Иногда получалось, иногда нет. Иногда вода подтягивалась к моим рукам, поднимаясь каплями в воздух, иногда напрочь меня игнорировала. Иногда волна с тихим шелестом отползала, иногда обдавала меня брызгами с головы до ног. После того случая я начала брать с собой рюкзак с запасной одеждой, хотя все равно не могла вывести никакой логики в том, что происходило.

И неудивительно. Въерхи учились управлять своей силой с детства, а потом еще годы на полигоне Кэйпдора, меня учить было некому. Я даже канал информации Кьяны себе закрыла, не говоря уже о чем-то большем. Правда, вряд ли мне могла помочь информация из легенд — чтобы узнать о лиархах что-то существенное, доступ нужен был к архивам совершенно другого уровня. Если они вообще существуют, эти архивы. Если их просто-напросто не стерли, как и любое достоверное упоминание о тех, кто на самом деле способен защитить мир от наступления воды.

— Нисса, приехали. Предлагаю вам выйти здесь, дольше будем висеть на магистрали, чем вы дойдете.

В районе студии, где должно было проходить интервью, движение и впрямь было загружено настолько, что дойти было проще. Я поблагодарила водителя, вышла из эйрлата и направилась к зданию, возвышающемуся над улицей на шестьдесят семь этажей.

Меня должны встретить в холле, но почему-то каждый шаг сейчас дается мне все труднее. Дело точно не в колючем ветре, который сейчас такой, что буквально сдувает с ног. Если он такой здесь, то какой же на берегу океана? Я вспоминаю последний раз, когда оказалась на побережье — тот день, когда мы с Вартасом приехали забрать девочек. Сумасшедшую, поднявшуюся из океана волну.

Лайтнера, не позволившего ей смыть меня в океан.

Лайтнер в моих воспоминаниях точно лишний, но при всем при том, что моя сила — это вода, он регулярно меня от нее спасает. Или от себя самой?

Это определенно не лучшие мысли перед интервью. Я ускоряю шаг настолько, что редкие прохожие, оказавшиеся на улице только чтобы добежать из бутика до эйрлата, проносятся мимо так, словно их и правда сдувает ветром. В холл влетаю раскрасневшаяся, запыхавшаяся, через стеклянную вертушку двери, выплюнувшую меня из холода в тепло.

— Вирна Мэйс, — подхожу к стойке охрана. — У меня…

— Вирна Мэйс! — Ко мне подлетает мужчина в блестящем костюме. — Да-да, мы вас уже заждались.

Блестящий костюм — действительно блестящий, он темный, но за счет особой ткани сверкает под падающими на него солнечными лучами. Мужчина машет охраннику, кивает мне и ослепительно улыбается:

— Документы, нисса Мэйс. Нам понадобятся ваши документы.

Охранник делает мне пропуск, а я разглядываю своего нового знакомого. Волосы у него тоже блестят — видимо, благодаря какому-то особому средству для укладки, и я невольно трогаю свои. Собираясь на интервью, я их тщательно завила, но сейчас из-за ветра осталось два-три хилых локона, и те готовы раскрутиться.

— Я… — собираюсь объяснить свою прическу, но мужчина уже хватает меня под локоть и увлекает за собой.

— Потом, Вирна. Потом. Ты же не против, что я буду называть тебя Вирна?

— Нет, я…

— Меня можешь звать Джаред. Просто Джаред, так нам будет легче. Я ведущий шоу, в котором ты примешь участие.

Шоу?!

— Разве у нас не интервью? — уточняю я.

— Интервью. В формате шоу. Кому нужно просто интервью в наше время, Вирна? Людям нужно шоу. Всегда. Запомни это.

— Но…

— Все вопросы по-том. Договорились?

К тому моменту я уже залетаю в лифт. Точнее, меня туда вносит ураганом по имени Джаред, следом успевает забежать еще девушка с папкой и рабочий с огромной упаковкой непонятно чего, дверца захлопывается, стеклянная капсула взмывает ввысь. Я невольно оборачиваюсь: лифт идет вдоль такой же стеклянной стены, и Ландорхорн раскрывается передо мной, как на ладони. Я раньше никогда не видела город с такой высоты. В доме, где нам выделила квартиру Дженна, все лифты закрытые, а здесь… Я даже на мгновение замираю, глядя на роскошные высотки, возвышающиеся на Четвертом стеной. Эта стена словно отделяет первые четыре круга от остальных одиннадцати. Как будто все, кто находятся здесь — избранные, а остальные…

Как ни странно, именно эта мысль позволяет мне глубоко вдохнуть и справиться с дрожью в пальцах. Она напоминает мне, зачем я здесь. О том, насколько этот вид отличается от полуразваливающихся, с облезшей краской домишек на Пятнадцатом, Четырнадцатом и Тринадцатом. Даже круги с Двенадцатого по Восьмой выглядят ущербными в сравнении с этой роскошью, а оставшиеся простенькие, тихие районы до Пятого словно прослойка между нами и ними.

Лифт щелкает, дверь открывается.

— Приехали, — комментирует Джаред и быстро тянет меня за собой вдоль скучной вереницы дверей. Проводит электронным пропуском по замку одной из них, за которой оказывается целое крыло. — Ну вот, наша студия.

При нашем появлении из-за стойки тут же поднимается секретарь, а из боковой двери вылетает женщина.

— Приехала? Отлично! Море, Джаред, это ужасно!

Она смотрит на меня, просто протягивает взглядом от головы до пяток.

— Это из-за ветра, — только и успеваю сказать я, но она уже поворачивается к Джареду. — Ты же видишь, что это ужасно?

— Вижу, — соглашается он.

Я опускаю взгляд на свои туфли: это, конечно, не потерянные безумно дорогие и безумно красивые, но вполне нормальные туфли. Платье я надела то самое, чтобы выглядеть достойно, но если по их мнению это ужасно, то…

— Девочка с Пятнадцатого просто не может одеваться так! Она не должна быть так одета.

— Не должна, — эхом сокрушается Джаред.

— Идея! — женщина щелкает пальцами, заглядывает в соседнюю комнату и кричит. — Идер! Идер!

В холл студии тут же вылетает девушка в очках и с тапетом.

— Идер, нам срочно нужна старая одежда. Что-то ее размера, поношенное, и… — Она окидывает меня взглядом. — Чтобы было понятно, что она с Пятнадцатого.

Идер кивает, и женщина снова смотрит на меня:

— Что стоишь? Пошли! Нам еще макияж делать.

В этот момент я понимаю, что все мои усилия выглядеть хорошо, можно было смело выбрасывать на помойку. Но Дженна меня ни о чем не предупредила — не сказала о том, что макияж будут делать в студии, и что можно просто не тратить на него время. Меня приводят в комнату, которая чем-то напоминает гримерную «Бабочки», с той лишь разницей, что здесь всего один стул.

— Моя личная, — с гордостью сообщает Джаред, кивает подскочившему стилисту: — Рондан, приступай.

Сам он падает на диван, хватает тапет и утыкается в него, а Рондан хватает меня. Меня умывают, оставшиеся локоны продирают так нещадно, что я мысленно прощаюсь с половиной волос. Потом настает черед макияжа и команд: «Закрой глаза — открой глаза, на потолок — на пол, в правый угол наверх». Поскольку меня развернули спиной к зеркалу, видеть я ничего не могу.

До той самой минуты, пока Рондан не оставляет меня в покое.

Тогда я осторожно оборачиваюсь и хватаюсь за спинку стула. Я выгляжу так, будто не ела и не спала дней десять. Бледная, с заострившимися скулами и ввалившимися глазами, впрочем, глаза и скулы — единственное, что у меня выделяется на лице. Губы бескровные, блеклые, я никогда не могла похвастаться объемами, но сейчас ощущение такое, что я скинула еще половину своего веса как минимум.

— Что это? — спрашиваю я таким голосом, что даже Джаред отрывается от своих дел.

Внимательно смотрит на меня и комментирует:

— Детка, ну ты же взрослая. Кому нужна несчастная история пышущей здоровьем девочки? Никому. Даже если тебя искупали в океане, но сейчас у тебя все в порядке, это уже никому не интересно. Гораздо интереснее, когда так, — он указывает на меня планшетом. — Погоди. Сейчас мы тебя еще переоденем, и ты себя не узнаешь.

Я себя уже не узнаю.

— Не делай такие глаза. Половину твоего образа съедят камеры, то, что мы видим сейчас и то, что увидят зрители — это большая разница.

— Мне нужна помада, — жестко говорю я. — Я не выйду на интервью в таком виде.

Рондан закатывает глаза и смотрит на Джареда. Тот сосредоточенно кусает губы:

— Ладно. Сделай ей контур. И вот еще — можно чуть добавить румянца. Он нам пригодится.

Как им пригодится румянец, Джаред не сообщает, его тапет пиликает, и он вылетает из гримерной. Рондан снова хватается за кисти и косметику, потом приносят одежду. Это старые потертые джинсы и какой-то растянутый свитер. Честно говоря, очень похожий на тот, в котором ходила я.

— Тебе не надо стесняться, милая, — говорит женщина, которая так и не представилась. Сама она — идеальная блондинка в строгом костюме. — Не надо стесняться того, во что вас, жителей окраин, загнали въерхи.

— А туфли?! — восклицает Джаред.

— Туфли не нашли, оставим как есть. Скажу главному оператору, чтобы не делал на них акцент. Переодевайся, Вирна. Мальчики, выходим. Все! Кыш-кыш-кыш.

Выходят не только мальчики, но и девочка. Я стягиваю платье, аккуратно складываю его на диван, переодеваюсь. Поворачиваюсь к зеркалу.

Помады Рондан и правда добавил. И румян.

Теперь я выгляжу так, будто у меня температура.

Еще я выгляжу как жительница Пятнадцатого, но вопреки всякой логике, внутри поднимается злость не на въерхов, а на этих щебечущих шоу-организаторов. Заодно и на Дженну, которая на минуточку — ни слова мне не сказала! Дженна, Джаред… никогда не связывайся с теми, у кого имя начинается на «Дж»!

Это последняя мысль перед тем, как в гримерной снова появляется Джаред.

— Готова?! Отлично! Шоу начинается.

— Дженна предупредила вас о том, что я не стану отвечать на вопросы про Лайтнера К’ярда? — уточняю я.

— Кто это такой?! — Джаред мне подмигивает. — Все! Пошли!

Мы проходим через приемную, через пару комнат-кабинетов, в которой никто даже не отрывается от работы, когда видит нас. Ныряем сквозь арку, поворачиваем к двери.

— Ну как? Готова? — интересуется Джаред, и, не дожидаясь ответа, открывает дверь.

Первое, что я вижу: плотный темно-синий занавес, из-под которого пробивается полоска света.

Джаред закрывает дверь и кивает.

— Вперед!

После чего резко отдергивает «створку» занавеса и шагает вперед. Поскольку он сзади, чтобы он в меня не врезался, мне остается только быстро выйти на сцену… или в зал. Это просто огромный зал, с кучей зрителей, в меня вонзаются десятки взглядов, а следом звучит голос Джареда:

— Добрый день, жители Ландорхорна! Позвольте вам представить Вирну Мэйс! Девочку, которой очень повезло выжить после встречи с Роминой Д’ерри! Дочерью нашего глубокоуважаемого Главного судьи!

Зал взрывается шумом и мое первое желание — закрыть глаза, уши и сбежать за занавес. Такое количество присутствующих оглушает, как взрывная волна, и просто не позволяет двинуться с места, но за меня это делает Джаред. Он подхватывает меня под локоть и ведет за собой по залу:

— Точно так же как нисса Алетта Грейм, — голос ведущего врезается в шум, рассекая его и перекрывая.

Я перевожу взгляд на диван, стоящий на подиуме, и действительно вижу там Алетту. Рядом с ней сидит мужчина, которого я не знаю — судя по виду, настоящий старик. Сгорбленный, волосы в беспорядке, лицо изрезано морщинами.

Сейчас я уже не удивлюсь, что это — тоже результат грима.

Но… Алетта?!

— Пусть личность нашего третьего гостя пока останется тайной, — говорит Джаред, — осторожно, нисса Мэйс. Ступенька.

Я бы действительно споткнулась, поднимаясь на подиум, потому что смотрела на Алетту. Она на меня упорно не смотрела, только в сторону, и лицо ее было таким же белым, как мое до «румянца».

— Итак, давайте для начала восстановим хронологию событий! — Джаред дожидается, пока я сяду на диван, поднимает руки — требуя тишины, и сам опускается в кресло. — Алетта, начнем с вас. Расскажите о ваших отношениях с Вирной Мэйс.

— Мы были подругами, — говорит она очень тихо, но жучок микрофона на тонкой поношенной кофте усиливает ее голос в разы. Только сейчас я замечаю, что у меня такой же, но понимаю, что не помню момента, когда Джаред нацепил его мне. Или он был на свитере изначально? — Нам повезло… если так можно выразиться, в «Калейдоскопе».

— О, — Джаред кивает, а потом смотрит в зал. — Да, мы все знаем, что такое «Калейдоскоп», верно?

Меня почему-то начинает знобить. На столике перед диваном стоит графин и три стакана воды, но мне кажется, что я умру, если попытаюсь до него дотянуться.

— Учебная лотерея, выбирающая лучших из лучших. Талантливых учениц, которые могли бы — заметьте, действительно могли бы стать выдающимися, если бы родились въерхами и с самого начала получили все привилегии, которых достойны. Но сегодня у нас совершенно другая тема. Алетта, вы сказали, что были подругами? И что же случилось потом?

— Потом… потом меня похитила Ромина Д’ерри и сказала, что я должна написать Вирне, пригласить ее в парк. Она была с друзьями, их было много, и они были сильнее… А я испугалась. Разумеется, после того, что случилось, Вирна уже не захотела со мной дружить, и… — Алетта всхлипывает. — Я ее не виню.

Все было не так.

Слова застывают у меня на губах, потому что тогда мне придется рассказать и о Лайтнере, и о той вечеринке, и обо всем… что нас связывает. Поэтому я до боли закусываю губу.

— Да, в таких обстоятельствах сложно сохранить дружбу, — почему-то удивительно жестко говорит Джаред. — Но вы, разумеется, этого не хотели?

— Я… я просто поняла, что они меня убьют. Я видела их глаза… а особенно ее глаза. Это были глаза убийцы. И потом… когда они забрали Вирну, они что-то вкололи мне, и я пришла в себя уже в больнице.

— Что-то? — Ведущий неумолим.

— Какой-то препарат… наркотик. Сильнодействующий. Врачи говорили, что я выжила чудом, но…

— Сколько дней вы провели в больнице, нисса Грейм?

Алетта моргает.

— Два.

— Два. Два дня! — Джаред поворачивается к залу. — После отравления сильнодействующим веществом, способным привести не только к моральному, но и к физическому увечью. Что и произошло с вами, как я понимаю?

Он поднимается, наливает в стакан воды и протягивает Алетте. Та пытается его взять, но пальцы отказываются слушаться. Бокал начинает трястись, и камера выхватывает это крупным планом, транслируя на мозаику окружающих нас экранов. Ведущий забирает его раньше, чем тот упадет и разобьется, ставит на стол, а следом за ним на экранах появляется какой-то документ.

— Медицинское освидетельствование, — сообщает Джаред, указывая на мониторы. — Нарушение моторики и частично функций речи, эта девушка теперь инвалид. Девочка, у которой вся жизнь была впереди, и которая могла бы успешно закончить Кэйпдор, принести пользу обществу, Ландорхорну и всему Раверхарну.

Я в шоке. Я настолько в шоке, что сижу, как деревянная и понимаю, что не могу пошевелиться.

— А вы, Вирна? Расскажите нам… и всему миру о том, что с вами произошло в ту ночь?

Мое имя звучит настолько неожиданно, что я не сразу на него реагирую.

— Уверяю вас, нисса Мэйс, вам нечего бояться. — Джаред смотрит на меня. — Теперь, когда этому делу дали ход, никто не посмеет причинить вам вред.

Я сглатываю и перевожу взгляд в зал.

— Я не боюсь.

Первые словам получаются такими же тихими, как у Алетты, но микрофон дает им вторую жизнь.

— Ну разумеется, — говорит Джаред. — Итак, что на самом деле произошло в ту ночь?

— Меня запихнули в эйрлат, предварительно тоже вкололи какую-то дрянь, — мне уже не хочется ничего этого говорить, поэтому слова получаются сухими и вымученными, — потом швырнули в океан. Потом…

— Потом?

Я не знаю, как обойти эту тему. Я просто понимаю, что не могу ее обойти — и что я в ловушке. Я сказала, что я не буду говорить про Лайтнера, но как я могу не говорить про Лайтнера, если он меня спас? Он спас мне жизнь! И я уже почти открываю рот, чтобы продолжить, когда Джаред меня перебивает:

— Хорошо. Все мы здесь понимаем, что пережить такое событие и возвращаться к нему снова и снова нелегко. Вам оказали медицинскую помощь, нисса Мэйс?

— Мне…

— Нет. Насколько я знаю, вас сразу отвезли в участок, все верно?

— Да, — выталкиваю через силу.

— Чудесно. — Джаред снова поворачивается к залу, в котором сейчас очень и очень тихо: — Девочку, которую дочь нашего Главного судьи, того, кто должен быть защитой и оплотом всех, повторяю — всех нас — швырнула в океан, просто отвезли в участок для дачи показаний. Никаких обследований. Никакой медицинской помощи. Поправьте меня, если я ошибаюсь, Вирна? А впрочем, вы меня вряд ли поправите. Если человек будет подыхать на улице, возможно, кто-то его заметит. Но не того, кто только что чудом не попрощался с жизнью и может подхватить воспаление легких.

Зал снова взрывается возмущенным гулом, а у меня начинает кружиться голова. Она кружится настолько сильно, что меня начинает тошнить — совсем как в тот вечер, когда я напилась коктейлей у Кьяны и Хара.

— Я не заболела! — повышаю голос, но он не перебивает и часть того шума, который Джаред укрощает одним словом.

— Разумеется. — Вот как сейчас. — Вам повезло, вам действительно повезло, Вирна, в отличие от нее. От вашей подруги.

Джаред бросает на Алетту короткий взгляд и снова разворачивается ко мне.

— Расскажите нам пожалуйста, как вас встретили в участке.

— Мои показания записали, и…

— Не в этот раз. В другой. Когда вы приходили, чтобы выдвинуть обвинение.

Воспоминание об этом заставляет поморщиться.

— Его не приняли.

— Просто не приняли? — Джаред смотрит мне прямо в глаза, заставляя снова чувствовать бессильную ярость. Ту, которую я испытала, когда меня выставили из участка, сообщив, что Ромина не имеет никакого отношения к тому, что со мной случилось. К тому, как меня выдернули в участок политари, чтобы заставить перед ней извиниться, и когда все и вся свидетельствовали против меня.

Бессилие становится силой, и я твердо смотрю в камеру.

— Не совсем. Мне предоставили кучу фальшивых доказательств несостоятельности моего обвинения. Потребовали его снять.

Джаред молчит и просто смотрит на меня, а я продолжаю:

— Когда я отказалась, когда я решила бороться за то, чтобы Ромина Д’ерри за все ответила, меня пригласили в участок политари, где официально объявили, что обвинение снято, и что я должна извиниться перед Роминой за то, что поставила под угрозу ее репутацию. Алетта…

— Иными словами, — Джаред перебивает меня раньше, чем я успеваю сказать, что Алетта тоже свидетельствовала против меня, — вы хотите сказать, что вас принудили извиниться перед Роминой Д’ерри за то, что она вас чуть не убила?

Он снова поворачивается к залу.

— Таково правосудие Ландорхорна, ниссы и нистры. Увы, если ньестра или ньестр могут рассчитывать на помощь политари, на медицинскую помощь, простым людям остается только надеяться на чудо, которое, вполне возможно, сегодня и случится, но завтра обойдет стороной. Что касается обучения, — он развел руками, — так называемый «Калейдоскоп» тоже не дает никакой гарантии, что вы или ваш ребенок будете учиться. Потому что если нисса Грейм вынуждена была покинуть Кэйпдор по состоянию здоровья, то нисса Мэйс… Вы расскажете нам, Вирна, почему вы отказались от обучения?

Джаред поворачивается ко мне, и у меня по спине бежит холодок.

— Мне нужно было кормить сестер, а работа…

— Работа, — он грустно кивает, — разумеется, работа. Работа, обучение, забота о сестрах — все легло на плечи этой маленькой хрупкой девочки. Такое бывает, у всех случаются тяжелые времена, но мы не вправе их усугублять, не так ли? И все мы ответственны за то, что такое происходит на наших глазах.

Я не успеваю и слова сказать, картинка на экранах снова сменяется, теперь вместо нас и зала я вижу снимки. Знакомое побережье Пятнадцатого, наш старенький дом. И идущего к нему Диггхарда К’ярда.

Это заставляет меня вцепиться в диван ногтями — только чтобы не вскочить, подброшенной раскручивающейся внутри пружиной.

— Как думаете, что же правитель Ландорхорна забыл на Пятнадцатом? Судя по отсутствию его свиты, он приехал отнюдь не с официальным визитом. — Джаред поворачивается к зрителям. — Хотя кое-какая свита все-таки есть.

По залу проносятся сдержанные смешки. Очень сдержанные. А я только сейчас замечаю крупные размытые фигуры телохранителей отца Лайтнера.

— Впрочем, все станет понятнее, если мы обратимся в ниссе Мэйс. Вирна, это же ваш дом, верно?

— Это мой старый дом.

— То, что старый, это видно, — Джаред разводит руками, — но что от вас хотел Диггхард К’ярд?

Я сжимаю руки еще сильнее. Сдержанность никогда не была моей сильной стороной.

— Я не хочу отвечать на этот вопрос.

— Ну разумеется, вы не хотите. Вряд ли даже такая смелая девочка, как ты, способна свидетельствовать против Диггхарда К’ярда. Или я ошибаюсь?

Он смотрит мне прямо в глаза, и тишина, давящая на студию, звенит у меня в ушах. Я глубоко вздыхаю и повторяю. Твердо:

— Я не хочу об этом говорить.

— Ладно, — Джаред тоже вздыхает, с показным сожалением. — Тогда, возможно, захочет говорить наш следующий гость? Ниссы и нистры, позвольте вам представить — Лоран Мэргорд. Человек, который сейчас расскажет нам историю своей молодости.

Старик чуть ерзает на диване.

— По сути, рассказывать-то особо нечего, — у него прокуренный, сиплый голос, — моя история закончилась очень быстро. В юности я работал в заведении отца. Это было небольшое, но уютное место, там подавали льяри и очень вкусные булочки с кремом, гордость моей семьи. Рецепт передавался из поколения в поколение. Разумеется, наше заведение было рассчитано больше на людей, но однажды там появились въерхи. Они пришли на спор, я это точно помню… потому что мне об этом рассказали.

Джаред кивает и внимательно смотрит на него. Если меня он регулярно перебивал, то ему позволяет говорить без остановки.

— Рассказала девушка, в которую я влюбился. Въерха. Она училась в Кэйпдоре, но бегала ко мне каждое утро. Тогда я этого не понимал, но сейчас понимаю — это был своеобразный бунт. Бунт против отца или нежелание быть как все. Разумеется, я ничего этого не видел. Я был влюблен в нее, и готов ради нее на все. А потом ко мне пришел ее отец.

— На этом моменте я вынужден кое-что уточнить. Как звали девушку, Лоран?

Старик опускает голову, потом снова вскидывает и смотрит в камеру.

— Келлин О’тьер.

— Ну а теперь я обращаюсь к вам, дорогие зрители, — произносит ведущий. — Кто-то из вас помнит эту девушку? Наверняка, это имя давно забылось и вряд ли скажет кому-то из вас многое. Точнее, могло бы забыться… если бы мы не говорили о супруге Диггхарда К’ярда.

Вот теперь я холодею по-настоящему.

— Но мы немного отвлеклись, — снова говорит Джаред в притихший зал. — Итак, что же было дальше, Лоран?

— Мне запретили к ней приближаться. Предложили деньги, но я, разумеется, отказался. Тогда моего отца вынудили закрыть кафе, а нас вышвырнули с Четвертого. Место, которое моему прадеду удалось получить исключительно благодаря своему таланту и заслугам перед отечеством…

— Каким именно?

— Он был одним из тех, кто записался волонтером после Нресской волны. Работал на завалах… помогал спасать раненых с утра до ночи. Людей, въерхов, рискуя собственной жизнью на смертельно опасных завалах.

Лоран замолчал.

Джаред тоже молчал какое-то время, и когда затянувшаяся пауза уже стала откровенно заметной, все-таки произнес:

— Нресская волна… волна-убийца, зародившаяся под ныне необитаемым островом Нресс и обрушившаяся своей разрушительной силой на наш Ландорхорн. Что может сделать человек против силы стихии? Многое! Отказаться от своих привычных будней, броситься в гущу событий, чтобы рисковать всем, видеть все это… разрушения, кровь, боль, смерть. Вытаскивать пострадавших из-под развалин, ступая по обломкам, где каждый неосторожный шаг может стать последним. Любой может стать героем, но не все могут это оценить. Так в Раверхарне благодарят детей героев, ниссы и нистры. Вынуждая отказаться от своего дела, от единственного, чем они могли заработать себе на жизнь. — Его голос звучит грустно и в то же время торжественно. — И все исключительно потому, что они не люди. Или потому, что они осмеливаются приблизиться к въерхам. Осмеливаются любить их. Не так ли, нисса Мэйс?

Это ударяет в меня с силой волны, которую я же и создала, вот только на этот раз спасать меня некому. Я рта не успеваю раскрыть, а на экранах уже снимки, на которых мы с Лайтнером сидим и пьем льяри. Снимки достаточно четкие несмотря на то, что сделаны сквозь стекло. Я помню этот день, мы с Кьяной как раз ходили в архив, а потом Лайтнер забрал меня, и мы сидели здесь.

Один из самых уютных и счастливых дней в моей жизни.

— Я ухожу, — я поднимаюсь так резко, что чудом не подворачиваю ногу. Лодыжку простреливает боль.

— Разумеется, вы уходите. — Джаред преграждает мне путь, но я вижу свое лицо на экране ­— белое, с расширенными глазами, потому что камеры здесь повсюду. — Точно так же, как вас вынудили забрать документы из Кэйпдора. Все потому, что у вас не было другого выбора, не так ли? Точно так же, как в свое время Лорана, вас вынудили отказаться от этих отношений.

Я пытаюсь его обойти, но он снова шагает в сторону.

— Но в отличие от людей, въерхи очень быстро забывают о своих привязанностях. И что мы можем видеть сейчас? Каким мы можем видеть героя, который якобы спас ниссу Мэйс, когда прыгнул за ней в океан?

На этот раз на мониторах те самые снимки, те, на которые залипали все девочки в клубе. Лира и Лайтнер.

Джаред поворачивается к залу, чтобы что-то сказать, и это дает мне преимущество: я с силой бью его в грудь, отталкивая. От удара по микрофону выходит такой звук, словно рядом взорвалась маленькая бомба, но мне плевать. Я слетаю в зал и бегу к кулисам, на ходу срывая с себя микрофон. Швыряю его на пол, вылетаю в темноту, потом в коридор, но даже там мне не становится легче.

Сворачиваю к туалетам, запираюсь в одной из кабинок и обхватываю себя руками, чтобы унять дрожь. Это больше напоминает страшный сон, с той лишь разницей, что такое мне даже в страшном сне не могло присниться. Я сижу в этом туалете, уткнувшись лицом в колени, кто-то заходит, кто-то выходит, а я напрочь теряю счет времени, я понимаю, что мне нужно отсюда выйти, нужно переодеться и ехать домой, но сил в себе подняться просто не нахожу.

Перед глазами мелькают кадры из шоу, Алетта, Лоран, Джаред. Все это как смазанный калейдоскоп лиц и событий, включая зал и присутствующих зрителей, но четче всего лицо Лайтнера. Там, на тех снимках, где мы сидели в кафе.

Это ненормально, но именно он придает мне сил.

Я поднимаюсь, выхожу и иду по направлению к гримерной. Игнорирую попытки со мной заговорить, а когда вижу Джареда, шагающего ко мне со своей ухмылкой, сжимаю кулак. Очевидно, мой жест он понимает, потому что тут же отступает, вскинув ладони вверх.

На тапете мигает с десяток сообщений, большей частью от Вартаса.

«Вирна, где ты?»

«Я тебя заберу».

«Вирна, ответь».

Дальше все в том же ключе, несколько вызовов от Вартаса и одно сообщение от Кьяны. Я не решаюсь его открыть, потому что не представляю, что там будет. Точнее, представить как раз могу, но не уверена, что смогу это выдержать, поэтому просто выключаю тапет. Если когда я летела по коридору переодеваться, у меня было желание найти Дженну и высказать ей все, сейчас не осталось даже его.

Все, чего я хочу — это чтобы все от меня отстали.

Поэтому переодеваюсь, заворачиваюсь в куртку и вылетаю из студии прямо в холодный ветер и начинающийся снег.