Глава 18. Изгнанники

Лайтнер К’ярд

Благодаря ночным сменам в «Бабочке» мой распорядок дня отныне был таким: работа до пяти утра, пара-тройка часов на сон, посещение пар (сколько получится), обед, послеобеденный досып, выполнение контракта для «Эрры» и встречи с Лирой, снова работа в «Бабочке». Где-то в перерывах я умудрялся полистать конспекты, сгонять в бассейн, чтобы не терять форму, и лишний раз вздремнуть.

Решение вернуться на учебу было непростым, моя жизнь падала на дно, и я вместе с ней. Но одновременно с этим приходило осознание, что для меня действительно важно, а важным были мама и Эн. И если с первым было сложно, то никто не мешал мне искать любое упоминание о тех установках в библиотеке Кэйпдора.

Если бы это только помогало! У меня все время возникало чувство, что я блуждаю в лабиринте, но так и не нахожу выхода. Единственное, что удалось найти — упоминание про работу аспирантов Кэйпдора. Вроде как после Нресской волны несколько ученых пытались создать машину, которая в случае чего предотвратит новую катастрофу. Но у них ничего не получилось, проект закрыли и предпочли о нем забыть.

Один файл из тысячи просмотренных! Когда я его откопал, чуть ли не прыгал от предвкушения, считая, что нашел тропинку, которая приведет меня туда, куда нужно. Но через несколько дней пришлось признать, что это тупик. Кто бы не установил тех механических спрутов, он постарался замести все следы, и это наводило на мысли, что в этом замешан мой отец.

Хотя, возможно, мне просто этого хотелось.

Хотелось видеть его большим злом, чем он есть.

Потому что благодаря ему мама не могла связаться со мной. Не знаю, чем он ее запугал, но она больше не была на моей стороне, и это приводило меня в ярость. Возможно, будь моя жизнь чуть менее насыщенной на события, я бы варился в этой ярости постоянно, но она была именно такой. Слишком быстрой и не всегда приятной.

Пожалуй, самым приятным в моих буднях стали визиты к Эн — я наконец-то купил снаряжение и костюм в одном не совсем легальном магазине, и теперь примерно раз в неделю навещал раг’аэну — и свидания с Лирой. Последние, к счастью, случались чаще. Петра пришла в восторг от того, что мы встречаемся и попросила чаще появляться на публике. Вроде как наш головокружительный роман поможет продажам. Благодаря этому с Лирой мы виделись чаще, чем с Эн.

Оказалось, что у нас очень много общего: не только бунт против родителей, но и вкусы. Общие любимые книги, художники, музыка и даже еда. На этот раз я не торопился забегать вперед, ухаживал за ней и наслаждался этим. По крайней мере, с Лирой я забывал о своих проблемах, забывал о своей ярости. Она умела перевести тему. С ней я смеялся.

С ней я почти забыл о Вирне. Наверное, забыл бы совсем, если бы не сталкивался с Мэйс в «Бабочке» или случайно замечал ее сестер в холле кондоминиума. Однажды малышка Тай широко мне улыбнулась, но я сделал вид, что не знаю их, и прошел мимо. Больше она мне не улыбалась.

А еще Мэйс начала мне сниться, будто решила преследовать меня в моем подсознании. В этих снах я все время спасал ее от надвигающейся волны. Вроде той, что пришла к дому Зорга. Случившееся на берегу подтверждало, что Вирна лгунья. В один из дней, когда я завис в библиотеке, я специально решил найти все про лиархов. В отличие от неизвестных установок, про сказочную расу в Кэйпдоре нашлось просто море файлов, и в большинстве статей говорилось, что лиархи управляли водой с той же легкостью, с которой въерхи управляют силой земли.

Если она лиарха, то какого едха не остановила ту волну?!

После того случая я так разозлился, что в мифы больше не заглядывал, но тем не менее сны от этого не прекратились. Я раз за разом хватал Мэйс, защищая от разрушительной силы волны. Вот как сегодня!

Когда над ухом зажужжал звонок будильника, я пытался задержать дыхание и выплыть, таща за собой Вирну. Звонок повторился, а я отбросил в сторону подушку, которую во сне принял за Мэйс, и понял, что звонит не будильник — звонят в дверь.

Сегодня у меня не было занятий во второй половине дня, поэтому я вернулся домой и завалился спать, чтобы выдержать смену. Судя по времени, у меня было еще полтора часа как минимум. Но какой-то едх решил, что мне пора вставать!

Потому что снова нажал на кнопку звонка.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна, и соскребаю себя с постели. Как есть, в спортивных штанах, майке и босиком, направляюсь узнать, кого там принесло.

— Какого едха?! — интересуюсь, открывая дверь, и осекаюсь, потому что на пороге стоит Кьяна.

Бледная, перепуганная, но главное — одна. Я не общался с друзьями с той злосчастной вечеринки. Не стремился, и они тоже. Это Мэйс тоже испортила, либо испортили мы вместе. Поэтому визит Кьяны неожиданный, и в голову приходит только одна мысль, от которой мне становится нехорошо.

— Что с Харом?

Кьяна стискивает свою сумочку так, словно собирается ее сплющить, но мотает головой.

— С ним все в порядке. Я здесь не из-за этого. Ты видел ток-шоу?

— Ток-шоу? — хмурюсь я. — У меня нет на это времени.

— И даже новости не видел? — выдыхает Кьяна.

— Нет. Я вообще спал… В чем дело? Ты выглядишь так, будто началась война.

— Я даже не представляю, что хуже.

Я знаю. Хуже всего, когда всем вокруг известен какой-то секрет, а я, как маруна, хлопаю глазами. Впрочем, когда я хватаю тапет с барной стойки и открываю новостную ленту, мои брови ползут вверх.

Потому что первый же заголовок просто кричит: «Супруга Диггхарда К’ярда откупилась от любовника!»

Что за едх?!

Пробегаюсь глазами по статье, в которой говорится, что Лоран Мэдгорд рассказал историю моей матери. Точнее, ту часть, в которой он взял деньги и уплыл в закат. Правда, почему-то СМИ выставляли его жертвой произвола въерхов, а не маруной, не пожелавшей бороться за свою любовь. Все журналисты из статьи в статью, из видео в видео, которые мне подбрасывала контекстная реклама, смаковали, какая мать ужасная, что выгнала семью Мэдгорд с насиженного места, насмехались над видимой «безупречностью» К’ярдов.

— Лайтнер?

Я так погрузился в чтение, медленно закипая от гнева и преследуемый единственным желанием найти этого едха и утопить в какой-нибудь луже на Пятнадцатом, что напрочь забыл про Кьяну. Поэтому сейчас, наверное, посмотрел на нее так, будто видел впервые.

— Лайтнер, я сожалею, что так получилось с Вирной.

— С Вирной? При чем здесь Вирна?

Вопрос оказался риторическим, потому что следующими мне попались наши с Мэйс фото в кафе и статья с заголовком: «Отверженная девушка героя».

Камень от скалы недалеко падает. Сначала ньестра К’ярд откупилась от своего возлюбленного, а теперь ее старший сын пошел по материнским стопам. Герой Ландорхорна поиграл простой девочкой Вирной Мэйс и бросил ее ради звезды парфюмерно-косметической компании «Эрры», конечно же, въерхи, Лиран Р’харат.

Не знаю как смех сочетается с желанием убивать, но это были именно те эмоции, которые бились во мне. Но еще больше мне хотелось получить объяснения.

— Кьяна, что это вообще за хидрец? Откуда все это?

— Можно, я пройду? — интересуется девушка, и запоздало уточняет: — Ты один?

— Да, — отвечаю я на все вопросы, хотя в таком состоянии, наверное, согласился бы с чем-угодно.

Я делаю шаг в сторону, пропуская Кьяну, и она проходит в студию, но не снимает пальто, просто замирает посредине комнаты.

— Вся эта буря началась после сегодняшнего дневного шоу. Вирна выступила на нем.

— Мэйс на шоу? Против моей матери?

Теперь я не просто хочу убивать. Я хочу выйти, дойти до конца коридора, дождаться пока она откроет дверь и… я даже представить не могу, что я могу сейчас сделать.

У мамы слабое сердце! Оно может не выдержать всего этого кошмара. Но вряд ли кого-то это интересует. Вряд ли Мэйс это интересует. Она уже не раз доказывала мне, что ей интересна только она сама. Как я мог так в ней ошибаться?

Ярость поднимается откуда-то изнутри, будто отравляет меня.

— Вирна не выступала против твоей матери, Лайтнер.

— Конечно, — цежу я. — Зачем ей это? Наверное, она обвинила во всем меня. Рассказала всем, что я ее бросил? — интересуюсь я, показывая на статью, по-прежнему открытую на тапете. — Просто потрясающе! Она послала меня морем, а виноват я.

В отличие от меня, готового не просто закипеть — взорваться, Кьяна даже не повышает голос.

— Она ничего такого не говорила, Лайтнер. Мне кажется, тебе стоит посмотреть шоу в записи, прежде чем судить.

Я швыряю тапет на диван и направляюсь к барной стойке, которая отделяет от комнаты зону кухни:

— Знаешь, я достаточно насмотрелся. Мне хватит и того, что есть. Хочешь льяри?

— Речь шла про Ромину.

— Д’ерри? — Я оборачиваюсь, чтобы поймать взгляд Кьяны. Она кивает.

— Теперь мне точно нужен льяри. Сейчас сделаю, а ты мне обо всем расскажешь.

Я делаю льярри, запускаю машину, и пока она готовит напиток, достаю из холодильника сэндвичи. Делаю все это на автомате, потому что мысленно я далеко. Мама. Вирна. Ромина. От всего этого голова водоворотом. Точнее, будто меня самого затянуло в этот водоворот, а вот испуг Кьяны, кажется, проходит — она берет себя в руки и устраивается на барном стуле.

— Они обвинили Ромину в прямом эфире. В том, что она сбросила Вирну в океан. Притащили на шоу девочку-инвалида, которая тоже пострадала.

— Стоп! Какую девочку?

— Подругу Вирны из Кэйпдора. Алетту, кажется.

— Пострадала? — приподнимаю бровь. — Именно она ее и подставила, сдав Ромине!

— Я рассказываю то, что было в шоу.

Машина пиликает, сообщая, что льяри готов, и я разливаю ароматный напиток по чашкам, подвигаю Кьяне ее порцию.

— Что еще?

— Вирне практически не давали сказать ни слова. Они подняли тему неравенства. Что людей ни во что не ставят, легко могут уволить, лишить жизни выгнать из дома или из университета, как случилось с Вирной.

— Мэйс ушла сама, — напоминаю я.

— Нет, — отрезает Кьяна. — И у меня есть доказательства.

Она достает из сумочки тапет, быстро-быстро что-то на нем листает и наконец-то подает мне.

— Вирна моя подруга, — говорит она, и тут же неуверенно добавляет: — По крайне мере, была ею. Поэтому я провела свое расследование. Это уведомление об отчислении, такое отправляют студентам, которых выгоняют из Академии, а не тем, кто забирает документы самостоятельно.

Не хочу даже знать, каким образом Кьяна достала этот документ. Не хочу больше ничего знать о Мэйс.

— И что это подтверждает? Еще одну ложь Мэйс? Зачем ты вообще в этом копаешься? Она не считает тебя своей подругой. Наверняка, думает, что все въерхи последние едхи, и наслаждается тем, что сделала.

А еще торжествует, потому что вытащила всю эту тину на поверхность. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

— Это не так, Лайтнер. И если ты не сменишь тон, я встану и уйду. Прямо сейчас!

— Так что ты тут забыла? — рычу я. — Зачем вообще пришла и носишься со мной? Вы с Харом уже определитесь, друзья мы или нет.

— Хар не знает, что я пришла к тебе. Это исключительно моя инициатива.

— С чего бы это?

— Потому что я была на твоем месте. Я и сейчас на твоем месте. Меня тоже выгнали из дома. Мой отец выгнал.

— Дай угадаю, ты тоже влюбилась в человека, и папочка был против?

Кьяна с шумом отодвигает чашку и поднимается. У нее такой вид, будто она готова мне врезать, но вместо этого она просто выдыхает:

— Нет, я отказалась поддержать его во мнении, что люди это только грязь под ногами.

Она разворачивается и собирается уйти, а мне становится стыдно. Потому что в последнее время я привык обвинять всех и вся, кроме себя. Поэтому я обхожу стойку, удерживаю ее, положив руку на плечо, и прошу:

— Расскажи мне, что случилось.

Кьяна раздумывает секунду, потом все-таки кивает и возвращается на место. Очевидно, что пришла она сюда ради этой истории, а мне становится интересно, какое отношение к этому имею я или Мэйс.

Она делает глоток льяри и только после продолжает:

— Нам с тобой очень повезло. Мы не только родились въерхами, но и в семьях, обладающих большим влиянием. Я же с детства принимала это как должное: дорогие подарки, игрушки, одежда на заказ, лучшие репетиторы, коучи, индивидуальные тренировки… Любые желания! Еще бы, единственный ребенок четы М’эль. Дочь. Родители очень любили меня, особенно отец, поэтому у меня было все, что я захочу. Точнее, у меня все появлялось даже раньше, чем я успевала о чем-то задуматься. Единственное, что меня расстраивало — что отец больше занят политикой, а мама саморазвитием и собственным благотворительным фондом. Но даже это в то время мною воспринималось как норма. Для меня было нормой, что я провожу больше времени с людьми, чем со своей семьей.

— С людьми? — уточняю я.

— Скажешь, в отцовском доме нет прислуги? У вас разве не было няни? Управляющего домом? Садовника? Горничных?

— Конечно, были и есть.

Представил, как Диггхард К’ярд сам застилает постель, и фыркнул.

— Но им запрещено обращаться к кому-либо из въерхов первыми. Свою няню я практически не помню, а вот няня Джуборо была тихой и незаметной, его тенью.

— И тебя это не напрягало? — воинственно интересуется Кьяна.

— Раньше нет. Как видишь, у всех была своя норма.

Пока я не встретил Мэйс. Но дело было не только в ней, а, например, в малышке Тай. Она ничем не отличается от маленькой въерхи, точно такая же милая, открытая миру девочка, которая, к сожалению, большую часть своей жизни провела в лачуге. Или взять хотя бы официанток из «Бабочки». Они всю ночь проводят на каблуках, носят тяжелые подносы и прислуживают въерхам, но все равно умудряются шутить и смеяться.

— А сейчас? — Голос Кьяны возвращает меня в реальность, и я смотрю ей прямо в глаза.

— Сейчас я отношусь ко многому по-другому. Но сейчас я живу почти как человек.

— Это неправда, Лайтнер. Ты никогда не станешь человеком. Никогда не перестанешь быть К’ярдом. С людьми не заключают контракты парфюмерные компании, рекламу с ними не крутят по всем каналам, их не назначают управляющими элитных ночных клубов, не требуя опыта работы.

Теперь льяри горчит на языке, потому что слова Кьяны попадают в самое больное место. В сердце. В мои сомнения.

Что без отца я никто.

— Ты вроде хотела мне рассказать о том, как ушла из дома, а не в очередной раз ткнуть мордой в песок, — напоминаю я. — И ты неправа насчет людей. Они могут попасть на все каналы, если начнут полоскать грязное белье какого-нибудь въерха.

Кьяна сердито сверкает глазами, причем даже не в переносном смысле, потому что ее зрачки растягиваются. Тем не менее продолжает она спокойно.

— Когда я была малышкой, я большую часть времени проводила со своей няней и с нашим шеф-поваром. Мне очень нравилось помогать ей с украшением пирожных или закусок. Так как отец выполнял любой мой каприз, то к моему странному хобби относились со снисхождением. С людьми мне было даже интересней, чем с въерхами, потому что в них не было этой снисходительности, чопорности. Они казались мне более свободными. Ключевое слово здесь — казались.

Кьяна судорожно вздыхает и делает еще один глоток льяри, а я только замечаю, что проглотил сэндвич и не почувствовал его вкуса.

— Ее звали Эрин, — в противовес нашему серьезному разговору, подруга улыбается, будто вспоминает что-то приятное. Или кого-то очень близкого. — Она всегда была очень солнечной. Всегда находила правильные слова, даже когда я злилась или расстраивалась. Говорила, что если выплакать обиду или прокричать злость, то они уйдут и не будут меня мучить. И я действительно никогда долго не плакала, рядом с ней я всегда смеялась. Она не заменила мне мать или что-то вроде этого, но стала мне лучшим другом.

Что-то мне подсказывало, что у этой истории несчастливый конец, но от комментария я удержался.

— Мне было тринадцать. Помимо Эрин у меня появилась другие друзья. Въерхи. Я больше времени проводила с ними, и не заметила того, что должна была. Однажды я пришла домой, и Эрин меня не встретила. Когда я поинтересовалась у родителей, почему, оказалось, что он ее уволил. Выгнал без пособия и рекомендаций. Причина? Причина тоже была простой. Недостойное поведение. К нам часто приходили друзья отца, его партнеры по бизнесу, и Эрин отказала одному въерху. Он отказа не принял и попросту ее изнасиловал в нашем же доме. Но так и остался партнером отца, а Эрин… Мою милую Эрин выгнали на улицу!

Я готов хоть прямо сейчас найти этого урода и съездить ему по физиономии. Потому что на месте Эрин могла оказаться любая девушка. Одна из моих подчиненных в «Бабочке». Или сама Мэйс. Эта мысль особенно заставляет сжимать челюсти. Потому что случившееся с Эрин ничем не лучше падения в океан.

Кьяна всхлипывает и запрокидывает лицо вверх, чтобы не расплакаться. Но я тянусь к ней, сжимаю ее ладони в своих и говорю:

— Не сдерживайся, Кьяна. Боль нужно выплакать.

И плотину под названием «невозмутимая Кьяна» срывает, она плачет, а я ее обнимаю. Хар меня убьет, по крайней мере, за то, что расстроил его девушку. Но Кьяна не только его девушка, она мой друг.

— Ты пыталась ее найти?

— Я нашла ее, Лайтнер, — всхлипывает она. — Не сразу, потому что не знала про насилие. Родители выставили все так, будто была виновата сама Эрин. Я не поверила, нет, но мне было стыдно за их поступок… За то, что они ее обвинили. Мне было настолько стыдно, что я долгие годы оттягивала свой к ней визит. До тех пор, пока не стало поздно. Эрин несколько лет проработала в городской школе на Тринадцатом, но ее здоровье подорвала вся эта ситуация и жизнь в не самом благополучном районе. Она умерла два года назад. Об этом мне рассказал ее муж. Он тоже работал водителем отца, и попал под раздачу вместе с Эрин. Но они не стали выступать на шоу, не стали переходить дорогу могущественной семье М’эль.

Последние слова она выдает с какой-то злостью и отвращением.

— Я их понимаю, Лайтнер, — говорит она, отстранившись. — Тех людей в прямом эфире. Не думаю, что они приходят на эти шоу, чтобы урвать пару минут собственной славы. Считаю, что они ищут справедливости.

— Я нашел справедливость для Мэйс и потерял все, — отвечаю, и понимаю, что во мне больше нет злости. Это просто факт. С появлением Вирны в моей жизни все изменилось, в том числе, я сам. Но едх, почему-то винить ее больше не получается.

— А ты случайно не спросил, что потеряла она?

Последний вопрос Кьяны возвращает меня на землю. Что я там говорил про не получается винить?

— Проблема в том, что сколько бы я не спрашивал, она все время лжет, — устало говорю я.

— Может, проблема в том, что ты не так спрашиваешь, Лайтнер?

Может.

А может, мы просто несовместимы.

Кьяна осторожно стирает слезы с щек, шмыгает носом, но все равно умудряется выглядеть решительной, и я вспоминаю, что нужно от нее отодвинуться.

— Даже не представляю, что Вирна чувствует после того шоу. Она ушла на половине. Просто сорвала с себя микрофон.

Как это похоже на Мэйс.

— Не представляешь, но хочешь знать? — догадываюсь я.

— Очень. Я отправила ей сообщения со словами поддержки, но она даже его не прочитала. Понимаешь, она игнорирует все мои попытки ей помочь.

Еще как понимаю!

— Просто посмотри видео, — просит Кьяна, — вот увидишь, я права.

— Я посмотрю шоу и поговорю с ней, — обещаю я. — Нормально поговорю, а не как обычно. Но не могу ничего обещать. Мэйс для меня загадка, и мне сложно сказать, когда она говорит правду, а когда лжет.

Одна байка про лиархов чего стоит!

— Просто поддержи ее. Пусть она не чувствует себя брошенной и забытой, как моя Эрин. Она тебя послушает, потому что любит.

А вот это будто удар под дых.

— Ты ошибаешься, — говорю я.

— Ты еще большая маруна, чем я думала, Лайтнер Кьярд. К тому же, совершенно слепая.

Я складываю руки на груди:

— Предлагаю перестать меня оскорблять, если ты по-прежнему хочешь встретиться с Эн.

— С раг’аэной? — у Кьяны загораются от предвкушения глаза. — Я готова в любое время.

— Только возьмем с собой Хара, — предлагаю я, — а то я чувствую себя неловко.

— Мы доверяем друг другу. Попробуй как-нибудь, это приятно.

Кьяна уходит, а я нахожу запись шоу и просматриваю его. Нужно было начинать с него, не с глупых заголовков! Если бы не имя, я бы вообще не узнал Мэйс. Такой она никогда не была в Кэйпдоре, такой она не была, даже когда я выловил ее из океана. Бледной, безжизненной. Оживает Вирна только в мгновения, когда рассказывает про Ромину. Только тогда я узнаю яростную, живую Мэйс.

Отстраненно досматриваю шоу до конца, хотя после драматического ухода Вирны ничего интересного не происходит. И понимаю, что честно собираюсь выполнить обещание, данное Кьяне.

Я собираюсь поговорить с Мэйс об этом. Но теперь на своих условиях.

Тем более что у меня есть повод.