Глава 42. Влюбись в меня снова

Лайтнер К’ярд

— Жители Раверхарна, меня зовут Лайтнер К’ярд. Я студент академии Кэйпдор и сын Диггхарда К’ярда, ныне лишенного своих полномочий правителя Ландорхорна. Но неважно, кто я. Важно то, что я хочу вам рассказать и показать. Открыть правду о нашем мире. Правду, которую от нас всех скрывали тысячелетиями.

Я смотрю прямо в камеру, но вижу перед собой миллионы жителей со всего мира. Представляю каждого въерха, лиарха или все еще неинициированного человека. Мне хочется, чтобы они меня услышали. Каждый их них. И поняли правильно.

Возможно, Дженна хотела от меня чего-то подобного. С поправкой на то, что въерхи мерзавцы. У нее была своя правда. Но в любой затянувшейся войне нет правых и неправых, есть только пострадавшие и те, кто выбирает умереть или жить в  новом мире. С новыми знаниями.

Обращение ко всему Раверхарну мы снимаем в телестудии. Сидим рядом в удобных креслах, наши пальцы переплетены. Это ничем не напоминает шоу, в котором участвовала Вирна, но сейчас ей все равно не с чем сравнить, только по обрывкам воспоминаний, своеобразному кино, которое мы собираемся показать всему миру. Впрочем, главное различие между той девочкой и девушкой рядом со мной в том, что сейчас Вирна не жертва. Она героиня.

— Вся правда в том, что лиархи не вымерли, не ушли под воду. Они всегда жили и живут среди нас…

Я готовил эту речь несколько часов, чтобы ничего не забыть и не упустить. Выстроить текст так, чтобы не спровоцировать новую войну, а погасить ее. Обсуждал с генералом, с ньестром Б’иггом и пресс-секретарем отца. Нас поддержало гораздо больше въерхов, чем мы думали изначально, хотя недовольных тоже хватало. Не всех устраивало, что отныне относиться к людям придется, как к равным.

— Рядом со мной Вирна Мэйс, она лиарха, и она не просто расскажет вам свою историю. Мы вам ее покажем.

 Синеглазка волнуется, потому что на мгновение сильно сжимает мою ладонь, но когда начинает свой рассказ, то ее голос даже не дрожит. 

— Я родилась обычным человеком, — произносит она, — и долгое время считала, что лиархи — всего лишь легенды, выдумка. До той минуты, пока не узнала, что могу управлять водой. Могу не только создавать волны, но и разрушать их.

Чем дальше, тем тверже становится ее голос, хотя за нашими спинами на экране идет ее история, и она прекрасно это знает. В ней оживает все то, что для нее теперь просто-напросто кадры. Она даже не захотела увидеть сестер перед трансляцией, и вот это было по-настоящему жутко. Потому что я не знаю никого, кто бы настолько любил свою семью и настолько был к ней привязан. 

Лэйс обещала отвинтить мне голову, когда узнала подробности. Сказала, что если я ее обижу или позволю обидеть кому-то еще, она оторвет мне все выступающие части тела и скормит Эн. Я бы даже посмеялся, если бы не думал в точности так же.

Что это я позволил отцу сделать с ней это.

— Мы потеряли многих, — говорит Вирна. Кадры ее воспоминаний теперь видит весь Раверхарн, стараниями Б’иггов. — Мы заплатили эту цену за всех вас. Каждая семья, которая лишилась кого-то… каждый из нас, кто потерял близких, любимых, друзей, кто их сейчас оплакивает. Я видела и вижу то, что сейчас происходит на улицах и в домах Ландорхорна, поэтому я сейчас обращаюсь к вам и прошу лишь об одном: остановиться, пусть даже это невыносимо больно. Мы можем снова залить кровью друг друга весь мир и наши города, но это будет означать только то, что прошлое нас ничему не научило. И что у нас с вами нет и не будет будущего. 

Мэйс мало что помнит, если не сказать ничего, но она тянется ко мне. Как-то так получилось, что я стал ее якорем.

Почему? Этим вопросом я мучался уже несколько дней с той едховой ночи. Хотелось бы верить, что часть ее, краешком подсознания помнила о наших чувствах. Ведь она пришла ко мне, когда я валялся в капсуле после боя с Диггхардом. Она не отходила от меня ни на шаг, и, хотя в ее взгляде не отражалась и малая толика того огня, что выжигал меня изнутри, на следующий день после трансляции я решил действовать и отвез Мэйс в Кэйпдор.

Второй был чуть ли не единственным кругом в городе, который не пострадал во время поднятого Дженной восстания, поэтому в академии ничего не изменилось. Не считая того, что в Ландорхорн пришла зима и теперь вместо аккуратных зеленых лужаек были аккуратные белые лужайки. До окончания волнений и, по словам генерала Р’амриша, «разрешения неопределенной политической ситуации» в Ландорхорне было введено чрезвычайное положение, Кэйпдор был пустынным и тихим. То что нужно, чтобы не мешать Мэйс все вспомнить!

Она разглядывала все с любопытством ребенка, впервые попавшем в музей, а я смотрел только на нее. Чтобы поймать момент узнавания в синих глазах. Но узнавания пока не было.

— Здесь мы впервые познакомились, — объявил я, когда мы переступили порог аудитории.

— Познакомились? — хмыкает она, складывая руки на груди. — Ты меня толкнул.

— А ты назвала меня засранцем!

— Я помню.

Мое сердце обрывается.

— Помнишь?

— Это было в воспоминаниях.

Я сжимаю зубы, но сдаваться не собираюсь.

— Ладно, тогда пойдем в другое место.

Тащу Мэйс в сторону библиотеки: здесь мы тоже когда-то сидели и обсуждали общую работу по раг’аэнам. А потом в сторону стадиона. Его не убирали, поэтому здесь тоже везде снег, но это не отменяет того, что это знаковое место.

— Побегаем? — предлагаю я.

— В этом?!

Да, на улице холодно, и Мэйс упакована в пальто и смешную синюю шапку. Мне безумно хочется стащить эту шапку, зарыться пальцами в ее волосы, вдыхать ее аромат, аромат соли и свежести.

— Тогда путь будет ускоренный вариант.

Я подхватываю ее на руки, и Вирна вскрикивает от неожиданности.

— Что ты делаешь? Поставь на место!

— Только в медпункте.

Она тут же перестает вырываться, только смотрит на меня.

— Мне не надо в медпункт.

— Мне надо, — выдыхаю я. — Потому что я давно заболел тобой, синеглазка.

Мне кажется, я умер и оказался на самом Дне, потому что это самая настоящая пытка. Касаться ее, и в то же время не касаться.

— Я знаю, что ты делаешь, — говорит она тихо. — Пытаешься показать мне то, что я забыла.

— Я всю ночь читал про амнезию. После сильных травм мозга некоторым пациентам помогала возможность окунуться в привычную жизнь.

— Я видела всю свою жизнь, Лайтнер, но не вспомнила ничего.

— Видеть не равно чувствовать. Давай хотя бы попробуем? Просто доверься мне.

— Я доверяю тебе.

Она прислоняется щекой к моему плечу и обнимает за плечи, и это лучшие мгновения.

Кэйпдор Мэйс нравится, а вот при виде своего домика на Пятнадцатом она хмурится. Здесь тоже ничего не изменилось, даже на пике волнений сюда никто не сунулся, чтобы растащить их нехитрые пожитки. Мы задерживаемся здесь дольше, особенно в ее комнате. Я все время жду, пока она воскликнет: «Вспомнила!», но этого не происходит. Из-за чего злюсь на себя все сильнее и сильнее.

Но уже вернувшись в эйрлат, вспоминаю еще об одном эпизоде, который должен был повлиять на Вирну. Поэтому не спешу заводить эйрлат и взлетать. Вместо этого с шумом выдыхаю, закрываю глаза и обмякаю на сиденье.

— Лайтнер!

В голосе Мэйс паника, но я велю собственной совести заткнуться. Она ощупывает меня, тормошит, и только спустя долгую минуту, падает на меня, когда я успеваю откинуть спинку кресла. Наши губы соприкасаются, и меня будто снова швыряет в водоворот. Соленый и сладкий одновременно. Я целую ее отчаянно, с безумной надеждой, что Вирна мне ответит. Ответит на поцелуй, прижмется ко мне… Или отпихнет, как в прошлый раз. Но вместо этого она застывает в моих объятиях, словно собирается немного потерпеть, пока я буду ее целовать.

Что за едх?

— Да лучше бы ты мне по морде дала!

Я отстраняюсь первым, возвращаю ее на сиденье, выравниваю собственное кресло. В общем, делаю все, чтобы не смотреть на Мэйс.

— Прости, — слышу тихое, когда вывожу машину на дорогу.

— Тебе не за что извиняться. Если кто-то в этом и виноват, то мой отец. 

— Мне бы хотелось почувствовать то, что я увидела.

В ее словах столько сожаления, что я слышу: «Мне бы хотелось тебя любить».

— Ты почувствуешь, — рычу я. — Обязательно вспомнишь все и всех, кто был для тебя важен. Что-нибудь обязательно сработает! Нужно только понять — что.

Я обманываю и обманываюсь. Самым наглым образом. Моя уверенность тает, как первый снег.

Что если Мэйс не вспомнит меня никогда?

От этой мысли дурно и тошно, и хочется утопиться. Хотя после отключения установок, это будет сделать достаточно проблематично. Вроде как теперь я могу использовать силу въерха даже в океане. Чтобы проверить, нужно до него добраться, но я оттягиваю этот момент, как могу. Возможно, потому что верю — близость океана сможет помочь Вирне вспомнить. Или не сможет.

И тогда у меня не останется надежды.

— Отвези меня к моим сестрам, — просит Мэйс. — Думаю, мне нужно быть со своей семьей.

«Я тоже хочу быть частью твоей семьи», — хочется ответить мне и из ревности отвезти ее на Первый, в дом отца, но я понимаю, что просто не могу присвоить себе девчонку без памяти. Как бы сильно я ее ни любил. Именно поэтому не могу.

— Ты можешь пригласить их в мой дом.

Конечно, мой он только номинально. Потому что все имущество отца арестовано, и только благодаря генералу я, мама и брат можем оставаться в нем до суда над Диггхардом К’ярдом.

— Там хватит места для всех.

Вирна качает головой.

— Думаю, нам с тобой нужно время. Побыть порознь.

Меня словно скалой пришибает. Только на этот в сотню раз больнее, чем когда меня расплющило реальной. В груди разрастается такая тьма, что становится тяжело дышать. Мы так мало были вместе, что я готов кричать о том, что не согласен, умолять ее. Но самое паршивое — Вирна может поддаться на эти уговоры и остаться. Из-за того, что увидела в проекторе собственной памяти, но не потому, что действительно этого хочет.

Я так не могу.

Едх, я так не хочу!

Поэтому сворачиваю на Шестой, в сторону квартиры патлатого Вартаса.

Я не собираюсь здесь задерживаться, не хочу встречаться с семейством Мэйс — сейчас это слишком больно, поэтому просто провожаю Вирну до квартиры и вручаю ей новенький тапет:

— Напиши мне, — говорю я, — если я тебе понадоблюсь. Или просто напиши. Ты же помнишь, как им пользоваться?

— Да, — кивает она, и я ухожу. Сажусь в эйрлат, но уезжаю не сразу. Меня будто располовинило. Одна часть меня ждет, чтобы Вирна передумала и выбежала ко мне, а вторая понимает, что я не могу присвоить ее себе.

Без Мэйс рядом обратный путь домой становится невыносимым. Я еще никогда в жизни не видел Ландорхорн таким. Всегда наполненный жизнью, гудящий улей, сверкающий неоном и голографической рекламой (особенно начиная с Пятого), с бесконечными потоками эйрлатов и пешеходов, сейчас он словно вымер.Повсюду только военные патрули, но стычек больше не было (это я знал от отца Хара), пожары потушены, в районах, особенно пострадавших от зачистки и во время волнений, организованы пункты помощи. Я все еще боюсь надеяться, но кажется, наша с Мэйс общая речь сработала.

Значит, все изменится. Скоро будет совсем новый режим власти. Совсем другая жизнь.

Я остановился на Четвертом, забрал вещи из студии и едва подавил желание остаться. Почему-то небольшая квартира за крошечное время стала мне гораздо ближе, чем громадный особняк, где я прожил всю жизнь. Когда в нем не было Мэйс, возвращаться туда не хотелось, но были еще брат и мама.

С последней мы как раз столкнулись в холле отцовской резиденции. Точнее, судя по ее виду, мама меня ждала:

— Ты меня избегаешь, Лайтнер.

— Нет, — качаю головой, и понимаю, что лгу даже самому себе. Я действительно не виделся с ней с тех пор как очнулся. Был занят сначала Вирной, потом речью, после снова Вирной. — Ладно, я просто не знаю, о чем нам с тобой говорить.

Прямо напротив парадного входа по-прежнему висит «Шторм», но теперь картина напоминает мне о гигантской волне, которая чуть не смыла Пятнадцатый и весь берег. Я сотни раз проходил мимо нее, даже не вглядываясь, а сейчас смотрю на нее совершенно иначе. Она будто олицетворение неизбежных перемен.

— Ты расстроен. Обижен. Я тебя понимаю…

— Скорее, разочарован, — перебиваю ее. — Нас, К’ярдов, никогда нельзя было назвать счастливым семейством, но я считал, что между мной и тобой есть какая-то связь. Теплые чувства. — Я пытаюсь подобрать слова: — Что-то настоящее.

В глазах мамы мелькают слезы, но она их смаргивает, выпрямляется:

— Все мои чувства к тебе настоящие. Были и есть. В том, каким ты вырос, какой ты сейчас, есть и моя заслуга. Я делала все, чтобы ты не превратился в такое же чудовище, как Диггхард.

— Именно поэтому ты не хотела, чтобы я шел против него?

— Да. Я не хотела, чтобы он навредил тебе, и чтобы ты, навредив ему, винил себя.

— Почему ты не ушла от него?

— Я не могла. Храброй меня не назовешь, но и оставить тебя, а затем и Джубо ему, было слишком даже для такой трусихи, как я. А Диггхард не отпустил бы тебя со мной, ему нужны были силы.

— Он мог взять ее от кого угодно.

— Не мог, — признается мама. — Диггхард не просто так выбрал именно меня.

Я часто задавался вопросом, зачем отец мучает мать. Он ее не любил, не уважал, считал пустым местом. У него были романы с другими женщинами, а она все время жила в его тени. В какой-то момент я решил, что отец просто ловит кайф от того, что от него кто-то настолько зависит, и другого ответа так и не нашел. Поэтому я впервые за наш разговор с мамой подался вперед.

— Мой отец, твой дед, а следовательно и я — продолжаем род рейнов древности. Сильнейших въерхов, которые когда-то правили всей сушей. Это заинтересовало твоего отца. Он хотел, чтобы его дети унаследовали это могущество.

— Или создать еще больше батареек для себя.

— Я бы не позволила ему тянуть силу из вас с Джуборо. Поэтому и не ушла, не бросила вас, и поэтому ничего не рассказывала тебе. Не хотела втягивать во все это, и если честно, вздохнула с облегчением, когда ты стал жить отдельно.

Красивое определение для поступка отца, когда он вышвырнул меня из дома.

Я складываю руки на груди:

— Моя свобода оказалась ложной.

— Я знаю. Я один из инвесторов «Эрры», поэтому попросила президента компании дать тебе какую-нибудь работу.

Кажется, моя способность удивляться сейчас окончательно захлебнулась на дне океана.

— Это была твоя идея? Чтобы Лира следила за мной?

— Нет, — мама качает головой. — Я хотела тебе помочь, а не следить за тобой.

— Да, это больше похоже на отца. Что он ей пообещал?

Я поискал Лиру в сети, она действительно была подающей надежды моделью, ее биография не противоречила тому, что она сама о себе рассказывала. Наверное, мне было бы проще, окажись Лиран Р’харат тайным агентом Подводного ведомства, а не девчонкой, которая следовала за своей мечтой.

Мама пожимает плечами.

— Диггхард умеет убеждать. Может, карьеру, может, тебя.

— Меня?!

— Не тебя, конечно. Думаю, он надеялся, что она заинтересует тебя настолько, что ты позабудешь про Вирну Мэйс.

— Благодаря Лире я поселился в одном доме с Мэйс и ее сестрами.

Мама неожиданно смеется:

— Вряд ли он это планировал. Кажется, Диггхард сам себя переиграл.

Да, власть отца на судьбу распространяется, судьбу, которая так или иначе решила столкнуть нас с синеглазкой. А может, мы как магниты даже в огромном городе притягивались друг к другу. Притягивались и притянулись.

— Почему ты была против Мэйс?

— Я не была против, — поправляет меня мама. — Я понимала, что Диггхард не позволит вам быть вместе. Сделает все, чтобы разрушить ваше счастье, разрушит твою жизнь, как однажды разрушил мою, и не остановится ни перед чем.

— Можно сказать, у него получилось, — яростно выплевываю я. — Отец промыл Вирне мозги, при этом чуть ее не убив. Большая удача, что она не свихнулась, но зато полностью меня забыла.

— Я знаю, что эта храбрая девочка спасла тебя, а значит, рано или поздно все вспомнит.

— А если нет? Я сегодня возил ее в Кэйпдор и к ней домой, рассказывал ей про нас, даже поцеловал, но она так меня и не вспомнила. Если она так и не вспомнит меня?

— А это обязательное условие?

— Что?

— Обязательно, чтобы она вспомнила?

Что за глупый вопрос?!

— Я люблю ее, а она это забыла. Что здесь непонятного?

Я злюсь, а вот мама лишь загадочно улыбается.

— Разве Вирне нужна память, чтобы это увидеть? То, что ты по-прежнему ее любишь. Она может вспомнить, а может и не вспомнить ничего, но в твоих силах показать ей свою любовь. Однажды эта девочка уже тебя полюбила. Просто позволь ей влюбиться в тебя снова.

Чувствую себя так, будто меня по темечку огрели. Потому что это так легко и просто, и одновременно очень сложно. Что, если синеглазка меня не полюбит? Это страшнее гигантских волн и действующих вулканов. Но это в моих руках.

Сделать ее счастливой.

И это лучший совет, который я получал.

— Спасибо, мама.

В прошлом я бы ее обнял, но сейчас между нами много всего. По моему лицу мама все понимает и натянуто улыбается, принимая то, что есть. 

— Пожалуйста, дорогой. Я счастлива, когда ты счастлив.

— Пора это менять и начинать жить для себя. Чем хочешь заняться?

— Тем, о чем всегда мечтала, и чем уже занимаюсь. — На мой вопросительный взгляд, она объясняет: — Я сегодня работала в больнице, помогала пострадавшим от взрывов въерхам и людям… То есть лиархам! Никак не привыкну.

Между нами повисает неловкое молчание, которое я нарушаю первым.

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Если вдруг тебе что-то понадобится…

— Благодарю, мой мальчик. Чтобы там ни думал твой отец, я и Джубо твоя семья.

— Кажется, моя семья становится все больше и больше, — бормочу себе под нос, но мама слышит.

— Я бы хотела познакомиться с девочками Мэйс. Пригласишь их на ужин?

— Не уверен, что это хорошая идея.

Улыбка сбегает с ее лица.

— По крайней мере, пока.

Она кивает.

— Я понимаю.

Некоторые разговоры не стоит заканчивать, и этот один из них. Он остается открытым, и пусть он таким остается. Я просто не вижу нашего общего собрания. Не представляю его.

Вопреки всякой логике ноги сами несут меня в спальню Вирны. Точнее, в комнату, где она спала одну ночь. Этой ночью она далеко от меня, но если просто упасть лицом в подушку и вдохнуть ее запах, мой океан становится чуточку ближе. Самую малость.

Но мне пока хватит и ее.

А потом я сделаю все от меня зависящее, чтобы мы были вместе.