Глава 19

Это был мой любимый пленник. Ооо, я еще никогда так не радовался своей новой игрушке. Я вообще никогда особо не радовался пленным, но этот был особенным для меня. Ее личная охрана, ее псина, ее подлизушник. Эйнстрем. Сукин сын, влюбленный в свою госпожу до чертей. До дрожи, до судорог. И это не просто похоть, не просто вожделение, а именно адская страсть вместе с поклонением и восхищением. Чувствовал ли я его соперником? Да, я блядь, чувствовал своим соперником даже воздух. Потому что его она вдыхала без ненависти ко мне. Предательница, сука, которая перевернула мне жизнь…она еще смела меня ненавидеть.

Эйнстрем. Ценный экспонат уже хотя бы тем, что я теперь мог точно узнать раздвигала ли она свои ноги еще и перед ним. Была ли настолько доброй госпожой. Я выбью из него все оттенки правды. Все ее разные тона. Она будет петь мне на самой чистой ноте. Ноте боли. И нет ничего честнее нее.

Теперь он телепался на цепях у меня в подвале. Рамгар не дал мне снять с него кожу живьем и сожрать его сердце. И сейчас я был этому искренне рад. Рад тому, что агония ублюдка растянется на долгие часы. Пришло время отыграться за те месяцы, когда он считал себя выше меня и отдавал приказы. Когда смел поднять на меня руку с плетью, чтобы указать мое место.

В подвале я кивком головы отпустил стражников. Предварительно приказал зажечь побольше факелов, чтобы видеть каждую черточку на лице этого подонка.

— Мой дорогой Эйни. Или как там тебя называют коротко? Ты думал о встрече со мной? Ждал ее?

Еле-еле открыл глаза. Опухшие веки с трудом разлепились. И этот взгляд резанул меня по нервам. Сколько презрения, сколько ненависти. С особой радостью кулаком под ребро. Чтоб тихо охнул. По печени. Удар у меня тяжелый. Уверен, что изнутри началось кровотечение…которое будет регенерироваться долго, потому что демон голоден. И еще один удар в это раз с другой стороны. Разорвать селезенку и посмотреть, как позеленело лицо ублюдка. Прекрасный цвет кожи. Он мне невероятно нравится.

— Любишь боль, Эйни? Немножко боли. Эдакая разминка перед пиршеством.

Молчит. Смотрит на меня исподлобья и молчит. Ненависть уже смешана с молниями боли и страха. Вот этот взгляд нравится мне намного больше.

— Эйни…ты так бежал, так старался не попасть в наши лапы, так выкручивался и даже хотел порезать себя, но все равно попался. И теперь ты знаешь, что тебя ждет? Как я люблю причинять боль? Тебе я ее буду причинять с особым наслаждением.

— Разве боль — это страшно? Разве сам Арис Одияр боится боли?

Хрипло пролепетал и заставил меня насторожиться. Нотки сарказма у того, кто висит под потолком совершенно голый это по крайней мере неосмотрительно. Я бы сказал безумно. Но безумием можно удивить кого угодно, но только не меня.

— А что, по-твоему, страшнее боли, сученыш?

Схватил его за горло и сдавил пальцами так чтоб глаза повылазили из орбит. Выпуская когти и вспарывая оливковую кожу, пуская кровь и чувствуя трепет собственных ноздрей. Я тоже голоден… и не отказался бы сожрать и выпить досуха этого недоумка.

— Страшнее боли — это заблуждаться. Страшнее боли — это приговорить невиновного. Страшнее боли — это казнить того, кто тебя любит больше жизни.

Захохотал, еще не чувствуя подвох.

— А невиновный у нас кто? Часом не ты? Это ты о себе сейчас? Надеюсь, ты не мне в любви признаешься? Или все так печально, и ты сменил ориентацию? Или может я о тебе чего-то не знаю, и ты любишь круглые мужские задницы? Или члены? Все правильно, тварина. Потому что самое жуткое, что может с тобой произойти — произошло.

— Мне плевать на себя…ты еще не понял, беглый раб? Мне всегда было плевать на себя! Но мне не плевать на НЕЕ! Ту, кого ты обрек на боль и страдания! Унизил, растоптал!

От его наглости почернело перед глазами, и я со всей силы вонзил руку ему в грудную клетку и сдавил его сердце, так что рот перекосился и широко распахнулись глаза.

— Это ты о своей шлюхе? Она трахалась с тобой? Расскажи мне как ты покрывал ее?

— Ты больной ублюдок!

Сдавил сердце сильнее и у него кровь потекла изо рта. Запенилась в уголках черными пузырями.

— ООо, еще какой больной. Таких ублюдков ты не видел отродясь!

— Ты инкуб…ты демон, который читает мысли…а я демон проводник. Я впущу тебя в свою голову и все покажу.

Мои пальцы дрогнули, и я слегка ослабил хватку на его сердце.

— Что покажешь?

— Твою боль, инкуб. Не испугаешься увидеть то, что поставит тебя на колени…если конечно твое сердце не сгнило окончательно.

Испачканный его кровью, ошалелый от ее запаха я с трудом представлял себе, что именно он хочет мне показать. Не мог понять, не мог поверить…что это именно то, что я слышу.

— Ты предлагаешь взломать твое сознание…Эйнстрем?

— Я предлагаю соединить наши разумы… я предлагаю провести тебя в недры моего «я», чтобы ты увидел правду, узнал о ней и проклял себя, инкуб.

— Если я это сделаю ты сдохнешь! Ты в своем уме?

— Плевать… я лишь надеюсь, что и ты сдохнешь вместе со мной!

Мне не нравилось, что я не понимал его. Не нравился этот блеск героической решимости в его глазах. Потому что я понял, что он мне предлагает. Он хочет, чтобы я слышал и видел его глазами воспоминания. То, что отложилась в глубинах подсознания. Он хочет, чтобы я вскрыл его. На такое способны только деусы и нейтралы. Это самая адская пытка для бессмертного. Мало кто после нее выживает. Эта пытка превратит его в растение, потому что, впуская меня его мозг не восстановится, он покроется ранами и распадется.

— Смотри мне в глаза, инкуб. Смотри только в зрачки. Я слаб. Ты легко проникнешь если я впущу и проведу тебя.

Положил руки ему на голову и впился взглядом в его черные глаза. Если он хочет сдохнуть, то почему я должен отказать ему в этом удовольствии. А вот увидеть правду мне очень хотелось.

* * *

«— Госпожа, — Эйнстрем протягивает ей конверт нежно-голубого цвета с набитыми по краям кружевами в форме каких-то изящных маленьких птиц, — это письмо привез гонец эльфов. Он был пойман нашими воинами на границе. Но справедливости ради, отмечу, что посланец даже не сопротивлялся.

— Уже ознакомился с ним?

— Да, моя Госпожа.

— И что в нём? Очередное предложение о женитьбе?

— Не только, — Эйнстрем сдержанно улыбнулся, — там ещё одно предложение, моя Госпожа.

Ее помощник замолчал, всем своим видом демонстрируя, что она сама должна прочесть письмо.

— Эйнстрем, ты стал слишком наглым, — поддевая его, села на диван, раскрывая конверт, и тут же вскинула голову кверху, услышав неожиданное:

— Зато вы стали слишком беспечны.

А вот это интересно. Уже третий раз позволяет себе дерзить ей, но если первые два она оправдывала это хамство страхом за свою же жизнь, то теперь его слова вызвали откровенное раздражение.

— Беспечна? Ты такой находишь меня?

Глядя прямо в его глаза, отмечая, что за последнее время ее друг, тот, которого она знала, как свои пять пальцев, тот, чье настроение и эмоции считывала всегда без особого труда, ощутимо изменился. В нём впервые появилась холодность к ней. Эйнстрем, который замораживал всех своей надменностью, расчётливостью и ледяным презрением, с ней с самой первой минуты был открыт и честен. Один из тех, в ком Лиат была уверена, как в самой себе, сейчас смотрел на нее незнакомым мужчиной с отблесками ярости и возмущения в глазах.

— Да, я нахожу вас именно такой. И не нахожу другого слова, которым можно охарактеризовать ваши легкомысленные поступки.

— Эйнстрем, — предупреждающе низко, в то же время изумлённо глядя, как заходили желваки у него на скулах, — не забывайся, друг мой…

— Друг? С каких пор Лиат, ты стала ставить слова друга и верного помощника ниже слов какого-то грязного раба?

Так вот оно что…Лиат поднялась с дивана, сложив на груди руки и глядя на раздувающиеся от злости ноздри мужчины, продолжавшего гневную речь.

— С каких пор ты прислушиваешься к советам безродного ублюдка, игнорируя советы своих полководцев?

— Осторожнее, Эйнстрем, не забывай, что ты точно так же, как он, принадлежишь мне. И уже завтра вы можете поменяться с ним местами.

Запнулся от неожиданности. Но, скорее, удивленный собственной наглостью, а не ее реакцией. Правда, всё же через секунду вздернул кверху подбородок и процедил сквозь зубы:

— В Цитадели ходят грязные слухи о моей Госпоже, и сколько бы языков я ни отрезал каждый день, настанет время, когда это перестанет пугать сплетников, и тогда вашей участи не позавидует даже самая низшая смертная рабыня.

— Сплетни не всегда говорят, их можно так же и написать. Руби им и пальцы, и когда они поймут, что не в состоянии добыть себе корм или защититься, перестанут болтать. Подумай об этом, Эйнстрем.

Лиат подошла к нему.

— Как и о том, что это я решаю, кто и как долго будет рабом, а кто и каким образом может стать свободным. Я всегда ценила тебя за твой ум, сдержанность и верность. Сегодня я усомнилась в двух первых твоих качества. Не позволь мне засомневаться и в третьем, самом важном.

Отошла от него, снова открывая конверт.

— А сейчас я всё же хочу ознакомиться с предложением нашего остроухого друга Барата.

— Да, моя Госпожа, — выдавил из себя, склоняя голову, — я жду.

Он пролепетал что-то ещё, но она уже не слышала его слов, чувствуя, как начал сгущаться в комнате воздух, как начало вонять той самой эльфийской гарью вокруг, и стали расплываться перед глазами буквы.

Племянник Балместа в свойственном всей их проклятой семейке высокомерном тоне не просто предлагал снова закрепить союз между их расами, указав, правда, что это предложение станет последним…ублюдок требовал вернуть принадлежащих его роду гладиаторов, один из которых Арис Одиар жестоко убил младшую сестру Барата, которой принадлежал в качестве сексуальной игрушки, после чего сбежал.

Эльф напирал на то, что отказ выдать гладиаторов будет приравнен объявлению нового раунда в войне.

Самоуверенная сволочь!

Лиат вскочила с дивана и подошла к окну, распахивая его и глотая открытым ртом воздух.

— Чёрта с два они получат гладиаторов! Что бы ни сделал Арис… и перед глазами зарябило…«в качестве сексуальной игрушки». Дьявол! Почему это сделал он? Как бы я сама хотела найти тело этой твари и воскресив её, снова и снова убивать. Барат подробно описал, в каком состоянии обнаружил свою горячо любимую сестру, видимо, надеясь, что меня поразит жестокость Ариса. А меня захлестнуло волной жалости и боли от понимания, что ему пришлось пережить, если он не просто убил, чтобы освободиться от её власти, а изрубил эту шлюху на мелкие кусочки, рискуя быть пойманным. Какую же ненависть он испытывал, ставя на кон собственную свободу, ради того, чтобы насытиться местью. Ни о свадьбе, ни о выдаче гладиаторов не может быть и речи.

Не глядя на Эйнстрема, продолжая смотреть в окно, на то, как кипит жизнь под стенами башни. На снующих с телегами, наполненными камнями, рабов, на окрики строителей, воздвигающих новые бараки вместо сожжённых. Какой-то воин резким движением руки остановил служанку, чтобы закружить её в воздухе и под её громкий смех, поцеловать. Цитадель живёт, восстанавливаясь. Живёт, словно несколько дней назад не подыхала в агонии, осаждённая своими лютыми врагами. Торопится жить, понимая, что каждый следующий рассвет может стать началом конца, а каждый следующий закат поглотит солнце Мендемая для неё навсегда.

— Это ещё не всё.

Голос Эйнстрема напряжённый и тихий. Повернулась к нему, склонив голову набок, и тут же застыла, увидев, как вздулась на его лбу вена и отчаянно запульсировала жила на шее. Новости явно из ряда вон выходящие.

— Говори.

— Ваш отец…его отряд…

— Дошёл до нас своевременно и помог отбросить от стен этих мразей. — Лишь часть отряда, моя Госпожа.

— Что значит, часть?

— Повелитель отправил вторую часть воинов на следующие сутки, но они пропали.

— Воины? Пропали?

Мурашки страха поползли вверх по спине. Самые лучшие бойцы не могут пропасть просто так. А то, что отец прислал именно таких солдат, Лиат не сомневалась.

— Пропали. Бесследно. Точнее…предположительно бесследно.

— Эйнстрем! — сдерживаясь от желания вцепиться ногтями в его лицо, — не томи! Что за предположительно?

— Мы не можем говорить о чём-то уверенно, моя Госпожа, — теперь он говорил торопливо, а меня начало знобить от предчувствия надвигающейся беды, — мы не можем попасть ни на дорогу к Огнемаю, ни на Арказар…только к эльфам.

— Они окружили нас.

— Они отрезали нас от всех союзников…и, — он отводит взгляд, и я готова уже выцарапать его трусливые глаза, если он не продолжит, — только что пришла весть — эльфы захватили Арказар!

— НЕТ!

Лиат подскочила к нему и вцепилась в его плечи, не чувствуя ног, только усилившуюся вонь гари, забивающуюся в ноздри, в лёгкие, мешающую дышать полной грудью.

— Ты лжёшь! Это невозможно! Как они смогли пробраться в Арказар?!

— Не имею понятия, моя Госпожа! Они отправили подарок в знак доказательства своих слов.

Эйнстрем хлопнул в ладоши, и дверь позади него открылась. Три демона внесли три металлических короба, поставили их на пол и синхронно сделали шаг назад. Эйнстрем молча кивнул, и слуги открыли ящики, а она закрыла рот ладонью, чтобы не закричать, чувствуя, как застрял в горле вопль ужаса. Головы. В каждом коробе по голове моих советников, оставленных присматривать за Арказаром. За моим городом. Три самых верных мужа, три высших демона, на протяжении столетий служившие ее отцу, а после и мне.

— Их доказательство присутствия в городе. Мы в западне, моя Госпожа. И если вы не согласитесь на их условия, они уничтожат весь город. Остроухие заполонили Арказар, вербуя свободных демонов в своих рабов и отправляя их в свои земли. Повелитель когда-нибудь обязательно прорвётся через выставленные эльфами кордоны…

— Вот только чего это ему будет стоить…

Отрешённо смотрит, как слуги уносят ящики, как откланивается Эйнстрем и выходит из комнаты с абсолютно прямой спиной, оставляя меня в одиночестве принимать решение. Он намеренно начал свой визит с письма от Барата. Намеренно, зная, что к концу разговору у нее не останется других вариантов, кроме как согласиться на него.

Вот о какой беспечности он говорил. Пока Лиат развлекалась с Арисом…пока она забывала обо всём в объятиях любимого мужчины, ее город захватили, а его жителей сделали заложниками. Тысячи…сотни тысяч заложников в лапах кровного врага, в лапах ублюдков, взращённых в ненависти к демонам и ко всем другим расам.

Обессиленно опустилась на диван, чувствуя, как до боли сдавило тисками виски. Тисками страха и отчаяния.

— Так не может быть. Я обязательно найду выход. Я придумаю, как нам выбраться из этой трясины и вытянуть из неё всех остальных. Мой народ. Мааамаа…мой народ.

Ублюдок…Барат. Будь ты проклят! Будь проклята вся ваша гнилая семейка! Ты знал, что я не смогу отказаться в этот раз. Я должна. Ведь я должна согласиться на его условия. Ведь должна? Иначе они все…все они умрут. Сотни тысяч душ в Арказаре…И несколько сотен в Цитадели. Они все умрут во имя твоей гордости, Лиат?

Трясущими руками подняла упавшее на пол письмо, снова перечитывая абзац об Арисе.

— Нет. Я не могу…дьявол, я не могу отдать им его. Его убьют. Ему устроят показательную казнь, как убийце и повстанцу. Но я, скорее, сдохну, чем они получат моего мужчину.

— Нет. Я поговорю с ним. Я расскажу ему обо всём. Покажу это письмо, поведаю об Арказаре, о тех клешнях, в которые они взяли нашу Цитадель, оставив один путь к спасению. Тот, который для меня должен стать дорогой на эшафот. У меня есть срок. Два дня. Подонок дал мне два дня на обдумывание. Мы придумаем что-нибудь. Мы обязательно придумаем с Арисом. Я соглашусь. Соглашусь на все условия эльфов, и когда мы доедем до них, я захвачу в плен этого заносчивого мерзавца и заставлю расплатиться за ошибки своей голубой кровью. Мы нападём на войско Барата, приставив кинжал к его белой холеной шее, и я лично буду удерживать лезвие у его глотки столько, сколько потребуется, пока негодяй не согласится вывести свои войска из города.

Вот только у другой заносчивой твари, судьбы, оказались совершенно другие планы. Уже вечером того же дня Лиат смеялась словно обезумевшая над собственной наивностью и глупостью. Над тем, какой же всё-таки оказалась идиоткой.

Запах кожи Ариса, измененный, смешанный с ароматом его крови, окутывает, мешает думать, вызывая желание стряхнуть из мыслей это давящее желание развернуться и метнуть кинжал в Барата, стоящего за моей спиной. Продолжать смотреть в его глаза, наполненные яростью и откровенным презрением, с удивлением обнаруживая, что он не видит. Он не видит засохшую кровь, залившую мое лицо. Не видит, что истекает кровью сейчас не один. Да, а разве он должен, Лиат? Разве ты не убедилась, что была в его руках лишь способом вырваться на волю. Не более того. Но ведь он и не обещал никогда большего. А всё, что ты придумала, теперь твоя проблема. Теперь твой собственный кошмар, который будет преследовать тебя всю жизнь. Потому что ни он не простит тебе совершенной измены, ни ты ему — несостоявшейся.

Потому что вечером того же дня Эйнстрем притащил связанным одного из тяжело раненных гладиаторов Ариса, рассказавшем о мятеже, который они готовились устроить в Цитадели. Сначала его слова вызвали смех и недоумение. А ещё злость на Эйнстрема за то, что решил очернить Ариса в ее глазах и ради этого использовал гладиатора.

Но смеялась Лиат ровно до тех пор, пока ее не привели в каменоломню, где в неприметной расщелине в земле, прикрытой громадным валуном, были спрятаны мечи. Несколько мечей, кинжалы, наверняка, выкраденные или же принесенные со сражения с эльфами.

Правда, она и тогда не поверила. Она обвинила Эйнстрема в том, что он лжёт, что это именно он натаскал сюда оружие и хочет подставить Ариса. И тогда он предложил ей прочитать себя. Влезть в его мозги так, как влезают в мозги низших демонов и низших рас. Так, как поступают только с предателями, недостойными доверия. Он предложил, глядя прямо в глаза, готовый к адской боли, которая обрушится на его сознание, как только она сорвет с него защитные покровы.

И она всё же сделала это. Только не с ним, а с гладиатором. Срывала слой за слой энергетические стены, защищавшие воспоминания, жадно читая их, просматривая кадр за кадром. Чтобы ощутить, как покрывается льдом сердце, исступлённо забившееся о рёбра, когда в воспоминаниях бойца появилось лицо Ариса. Как всё медленнее и тише становится его стук, неспособный пробить ледяную бронь, окутавшую грудную клетку, когда в ушах раздается спокойный и уверенный голос ее инкуба, в деталях расписывающий план восстания рабов.

* * *

Единственный глаз Эйнстрема кровоточит и смотрит на меня, остекленев и покрываясь пленкой.

— И что? Это говорит лишь о том, что она предала меня! Говорит лишь о том, что она приняла решение, не поговорив со мной! Говорит о том, что Лиат осудила меня без права голоса, без права оправдаться! Я отказался от восстания! Мы не дотронулись до тех мечей… я верил своей принцессе, что она освободит меня сама!

— Смотри…дальше, инкуб!

* * *

Она смотрела на него широко распахнутыми бархатными глазами полными боли и отчаяния, прижимая руки к груди и у Эйнстрема разрывалось сердце когда он видел в ее глазах слезы. Он бы убил каждого, кто заставит ее плакать. Особенно проклятого инкуба. Ублюдка, которого Лиат полюбила до умопомрачения, до безумия, до одержимости.

— Последнее условие, которое поставил Барат — это жизнь Ариса.

— Вы хотели сказать раба!

— Ариса…, - повторила она срывающимся голосом и дернула головой так что черная прядь волос упала ей на лицо. И у Эйнстрема потемнело перед глазами от ее красоты.

— Раба, который поднял против вас восстание.

— Не поднял!

— Готовил! Он готовил восстание, и вы прекрасно это знаете! Он хотел вас убить. А вы…вы называете его Арисом?

— Я не слышала этого от него лично. Обвинить легче всего! Легче всего обезглавить того, на кого указали пальцами, чем выслушать приговоренного.

— Никто не дает право голоса убийцам!

— Барат просит либо его голову…либо выйти за него замуж и тогда рабы станут нашими общими, и он не убьет их. Как и не тронет мой народ.

— Ваш народ вас волнует или жизнь этого…этого предателя?

— Эйнстрем!

— Я называю вещи своими именами!

— Он не имел возможности оправдаться!

— Выйти замуж за Барата ради инкуба? Склонить голову и стать презренной женой эльфов только для того, чтобы он выжил? И не говорите мне о своем народе…Аш приведет войско, и мы справимся с эльфами. Отдайте голову гладиатора и потяните время. Так вы спасете всех. И своих людей, и себя.

* * *

На доли секунд вырываюсь из разума Эйнстрема, чтобы передохнуть, чтобы самому перевести дух и унять дрожь во всем теле ибо пропустил через себя каждую эмоцию этого демона. И…они были схожи с моими его эмоции по отношению к ней.

Смотрит на меня и трясется в конвульсиях, кровь течет даже из уголков его глаз.

— Узнай…узнай, что она ответила!

И словно втянул меня в себя, засасывая в трясину своего разума, затягивая в свое видение, в свои воспоминания, заставляя потерять связь с собственным телом.

* * *

— Я никогда не отдам ему голову Ариса… и Ариса тоже не отдам!

Подняла лицо и вздернув подбородок посмотрела на Эйнстрема.

— Мы перехитрим остроухого ублюдка!

— Как?

— Я соглашусь на эту свадьбу. Я сделаю вид, что согласна на все его условия…отдам ему рабов, заставлю его расслабиться. И подготовка к свадьбе потянет время. Отправлю гонца к отцу. Мы ударим изнутри. Мы превратим эту свадьбу в кровавое пиршество. Ты…ты будешь стоять за дверью и не позволишь этому остроухому, тошнотворному ублюдку прикоснуться ко мне. Ты нападешь на него с хрустальным кинжалом сзади, а я вырву его сердце. Мы отпустим гладиаторов и вместе с ними завалим всех эльфов. Мое войско и гладиаторы, а потом и войско отца. И мы обязательно победим!

— А если не выйдет? Их больше! Их значительно больше!

— Это всего лишь мясо! Не количеством побеждают, Эйнстрем. Иди на кухню…там работают такие же рабы, договорись. Пусть подсыплют сонный яд в еду на свадьбе. Это выведет из строя полководцев, их рядовые разбегутся как тараканы! Ты разве не знаешь из кого набирались ряды войска Барата? Сколько тюрем своего сводного брата он освободил и выпустил заключенных, которые взамен на свободу пошли воевать за него. Это не воины. Они плохо обучены, они не мотивированы как мы и мои люди.

— А не проще ли отдать голову Ариса и потянув время сделать тоже самое, но не выходя замуж, а дождавшись войско вашего отца? И тогда не нужно освобождать гладиаторов!

— Я не отдам Ариса! Никогда и никому! Я не предам гладиаторов!

— Почему?!

— Я люблю его!..Я верю в него! Вначале мы победим, а потом…потом я спрошу у него и дам ему возможность оправдаться. Потом. Когда он будет свободен и скажет мне правду!

* * *

Видение оборвалось. Кровь лилась из его ушей, носа, глаза, струилась сквозь раны в голове. Под моими пальцами образовались обугленные дыры. Я спалил его плоть и кости силой своей энергии. Эйнстрем обвис на цепях…уже мертвый. А я почувствовал, как словно все тело превращается в кусок льда. Как замораживается мое сердце, как леденеет каждый нерв и скручивает болью конечности, выгибает пальцы, сдавливает ржавыми обручами грудину. Мои легкие превратились в камни, а сердце словно разодралось пополам и из него фонтанирует кровь…черная кровь полная ненависти и презрения к самому себе. А в ушах пульсирует…

«— Я не отдам Ариса! Никогда и никому! Я не предам гладиаторов!

— Почему?!

— Я люблю его!..Я верю в него! Вначале мы победим, а потом…потом я спрошу у него и дам ему возможность оправдаться. Потом. Когда он будет свободен и скажет мне правду!»