Глава 23

Дмитрий Александрович Строганов филигранно умел делать больно. Всего одно предложение, а он, не целясь, попал в самое беззащитное место.

В детской стало так тихо, что я услышала как потрескивает свечной фитиль, хотя лучше бы он накричал.

Честное слово, лучше бы вспылил, хлопнул дверью, урезал жалование! В общем, поступил бы как нормальный человек. Я бы его поняла — сложная работа и минимум отдыха. Устал, сорвался и не сдержался.

Но нет.

Этот сухарь стоял передо мной с безукоризненной холодностью человека, у которого должностная инструкция вместо сердца.

И самое обидное — он был прав. Я не мать Даше, и никогда не займу её место.

Я вообще здесь никто, если не считать жалования и обязанности следить, чтобы Дарья Дмитриевна училась чистописанию и правилам светского обхождения. Чтобы больше не думала о побеге, кланялась и не задавала неприличных вопросов в чужих гостиных.

Было больно ещё и за то, что он высказался обо мне в присутствии дочери. Да, последние слова Даша скорее всего не услышала, но отчитывать гувернантку на глазах у её воспитанницы…

Это как минимум непедагогично.

— Разумеется, ваше превосходительство, — я первой нарушила образовавшуюся тишину. Голос, вопреки буре эмоций, прозвучал ровно. На удивление.

Дмитрий Александрович чуть заметно нахмурился, будто ждал, что я буду оправдываться, а может, опущусь до возмущения. Но получил не то, на что рассчитывал.

Я улыбнулась. Вежливо и безукоризненно.

— Я отлично помню своё положение.

И сделала изящный реверанс. А выйдя из детской, я на миг остановилась в коридоре и невольно прислушалась.

Глупо, конечно, но какая-то жалкая часть меня всё ещё надеялась, что Строганов, оставшись один, хоть как-то проявит свои эмоции. Выскажется, пускай даже резко. Выйдет следом! На худой конец, назовёт меня безрассудной и сумасшедшей.

Однако в детской стояла ледяная тишина.

Сглотнув ком в горле, я направилась к лестнице. Дмитрий Александрович был прав, я это прекрасно понимала. Я временная, наёмный работник, пускай уровнем выше, чем прислуга. Удобная до тех пор, пока не забываю, где начинается чужая семья и где заканчиваются мои обязанности.

А я, наверное, и правда расслабилась. Позволила себе поверить, будто живая, искренняя Даша, Марья Фёдоровна с её строгим видом, за которым скрывается доброе сердце, да и сам его превосходительство, который всё чаще затрагивал мои мысли… Будто все они могут стать частью моей жизни. Какая же ты, Оленька, наивная…

С каждой ступенькой во мне росла решимость. Хочет, чтобы я помнила своё место?

Прекрасно. С этого момента я буду помнить его так тщательно, что его превосходительство сам удивится.

Как это назвалось в прошлой жизни? Итальянская забастовка? Правда, сейчас Италии как единого государства ещё не существовало, но суть оставалась прежней.

Буду выполнять всё строго по правилам. Без самодеятельности.

Отныне — уроки по часам, прогулки по погоде, отчёты по существу, обращения по форме.

С Дашей — тепло, со Строгановым — исключительно по службе и нужде.

Я зашла к Даше, но только для того, чтобы убедиться — девочка действительно выполнила приказ папеньки и легла в постель.

Прямо в платье.

— Даша, так не пойдёт, — я покачала головой и помогла ей переодеться. Но стоило Даше снова забраться под одеяло, и тут же она жалобно заморгала:

— Ольга Георгиевна, вы теперь на меня сердитесь?

Вся моя безупречная холодность вмиг дала трещину. Я опустилась перед ней так, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. Потянулась, чтобы её обнять, но вовремя вспомнила: я не няня и не кормилица. Вдруг я снова нарушу границы? Поэтому я лишь поправила одеяло.

— На тебя — нет, — покачала головой, и Даша тихо шмыгнула носом.

— А на папеньку?

Я помолчала.

— Это взрослый разговор, Даш. Тебе сейчас нужно спать, а завтра в девять у нас занятия.

— А как же история про Элли? — потянулась ко мне девочка, но я была вынуждена ей отказать.

— Не сегодня.

Утром я проснулась с удивительно ясной головой. Обычно, после подобных переживаний, я не спала всю ночь, а тут меня выключило, как только голова коснулась подушки. Первым делом проверила Дашу и мокрую тряпку, которую клала уже на автомате. Выдохнула с облегчением — сегодня она не ходила во сне.

Прокравшись к себе, я умылась холодной водой, тщательно заколола волосы и выбрала самое строгое платье из имеющихся. Из зеркала на меня глядела Ольга Георгиевна Шувалова. Нанятая гувернантка, без лишних чувств на лице.

Вежливая и исполнительная.

Я заплетала Дашу, когда мне передали, что его превосходительство просит меня в кабинет. Дмитрий Александрович стоял у письменного стола. Спал он, судя по всему, неважно, но в отличие от меня, мог позволить себе выглядеть мрачно и сурово.

— Ваше превосходительство, — я сделала реверанс и, выпрямившись, доложила. — Дарья Дмитриевна сейчас спускается на завтрак под присмотром Марьи Фёдоровны. После завтрака, согласно расписанию, у нас назначены правила светского обхождения, английский язык, чистописание и арифметика. При благоприятной погоде и удовлетворительном исполнении уроков — прогулка.

Он помолчал совсем немного, но достаточно, чтобы я заметила: мой тон его задел. Глаза привычно потемнели, а кончики пальцев нервно дёрнулись, и он убрал руку за спину.

Прекрасно.

И нет, я не злорадствовала, а почтительно сообщала сведения.

— Сейчас придёт человек, о котором я писал вам вчера, — в ответ на мой канцелярский тон, он также сухо ввёл меня в курс дела. — Предполагаемый учитель танцев для Дарьи Дмитриевны. Прошу вас присутствовать, понаблюдать за ним и после дать мне своё мнение.

— Как будет угодно вашему превосходительству.

Он указал на свободный стул.

— Присядьте.

Я сделала шаг в сторону и остановилась у стены.

— Благодарю. Я постою.

Взгляд его стал острее, а черты лица резче.

— Я предложил вам стул, Ольга Георгиевна.

— Вы весьма любезны, ваше превосходительство, — я не двинулась с места, расправив плечи.

Атмосфера в кабинете накалилась до предела. Мы оба упрямо молчали, слушая как часы отмеряют секунды, и я выдохнула от облегчения, услышав сперва шаги, а после — почтительный голос Павла:

— Ваше превосходительство, учитель танцев прибыл.

— Проси.

Дверь открылась, и я, увидев вошедшего, едва сдержала рвущийся наружу смех.