Глава 39

После чая и откровенного разговора с Анной Викторовной, я вышла в коридор уже совсем не той Ольгой Георгиевной, которая приехала в приют.

Нет, платье осталось тем же. Обувь и шаль не изменились, как и весенняя слякоть за окном. Но внутри меня будто щёлкнул давно забытый выключатель.

Сейчас я была не гувернанткой, и не барышней, которой уже три недели подряд приходилось держать лицо. Я снова стала той кем была, хоть и ненадолго — учительницей начальных классов.

И вместе с этим осознанием, ко мне вернулся боевой настрой.

Анфиса Петровна ждала нас у двери классной комнаты девочек с таким видом, будто всё ещё надеялась, что чай в компании губернаторши отобьёт у меня желание ставить спектакль. Но увидев, что я уверенно иду к детям, она только плотнее сжала губы.

Дети в классной, — холодно произнесла смотрительница. — Только прошу помнить, Ольга Георгиевна: у нас прежде всего приют, а не театр.

Но меня ей было уже не остановить.

— Именно поэтому я и не собираюсь начинать с театра, — сдержанно ответила я, не посчитав нужным напомнить, что сценарий ещё не прошёл цензуру. Если б Анна Викторовна считала нужным — сама бы ей это рассказала.

Женщина смерила меня недоверчивым взглядом, и не торопилась сменять гнев на милость. Я лишь пожала плечами. В приятельницы к ней набиваться не собираюсь.

Клара Павловна оказалась в комнате вместе с девочками За столами сидели воспитанницы в разномастных платьях, но фартуки у них действительно сияли почти суровой белизной.

Сразу было видно: Анфиса Петровна могла сколько угодно ругаться на спектакли, но при этом железной рукой вела порядок в своём скромном царстве.

Мальчики сидели отдельно, на лавках у стены. Их, видимо, привели из другой комнаты. Старшие держались настороженно, младшие глядели на меня с любопытством, а самые маленькие смотрели на меня так, как будто я сейчас достану из рукава пряник или, наоборот, начну затейливо ругаться.

«Какие же они разные, — невольно подумала я, осматривая помещение, — недоверчивые, усталые, весёлые, хмурые, а главное — слишком взрослые для своих малых лет.»

Взгляд зацепился за долговязого рыжего подростка с веснушками. Видимо, тот самый Лёвка — весь из локтей, коленей и внимательного взгляда. Он не лез вперёд и не вертелся, не пытался понравиться, но я своим чутьём сразу поняла: если кто-то сейчас начнём шуметь — первым повернётся именно он.

А у края лавки вертелся малыш лет четырёх. Бледный, тоненький, с огромными глазищами. Сопоставив слова Анны Викторовны с увиденным, я определила в нём Николку.

Всё это пронеслось в голове буквально за пару секунд. Я остановилась на середине комнаты и присела в лёгком поклоне.

— Добрый день.

Ответ был неровный: кто-то поклонился, кто-то пробормотал, кто-то предпочёл вообще молчать, не зная, чего ждать от той, кого они видели всего однажды, и то мельком.

Я тем временем представилась.

— Меня зовут Ольга Георгиевна. И я здесь, чтобы с вами познакомиться.

В глазах детей я прочитала один и тот же вопрос: «А на что?» Не знаю, слышали ли они про возможный спектакль. Наверное, могли знать о нём, если подслушивали разговоры взрослых, но не воспринимали те слова всерьёз.

И теперь я желала с ними побеседовать, а они не знали, как отнестись к моей просьбе.

Впрочем, это было даже хорошо.

Если бы дети уже заранее решили, что их сейчас будут выбирать, проверять или, не дай бог, сравнивать друг с другом, половина бы замкнулась сразу, а вторая половина начала бы изображать из себя лучших людей приюта.

Я же хотела увидеть не примерных воспитанников перед гостьей, а живых детей.

— Для начала, — сказала я, оглядев комнату, — мне нужно понять, как вас зовут.

Несколько ребят молча переглянулись. Наверное, потому что просьба показалась им слишком простой и поэтому очень подозрительной. Дети, особенно те, кто вырос без родителей, редко доверяют взрослым. В частности тем, кто начинает с простого. Ведь обычно после простого следует что-то очень неприятное: диктовка, проверка рук, чтение вслух или вопрос, кто разбил вазу или чернильницу?

Я указала на половицу перед собой.

— Пусть каждый по очереди выйдет сюда, назовёт себя и скажет, что ему по сердцу. Не великое что-нибудь, а самое простое: кошка, хлебный мякиш, тёплая печь или бегать по двору, когда Анфиса Петровна отвернё…

— Ольга Георгиевна, — тут же напомнила о своём присутствии смотрительница приюта.

— … или когда Анфиса Петровна дозвлоляет, разумеется, — тут же поправилась я, не признавшись, что нарочно оговорилась.

В комнате кто-то тихо прыснул, и я мысленно нарисовала себе плюсик. Лёд треснул. Пока не весь, но хотя бы прошла первая тонкая трещинка.

— Но прежде уговоримся о трёх правилах, — продолжила я. — Первое и главное: над тем, кто говорит, не смеёмся. Второе: говорит один — прочие слушают. Третье: кто утомился, может сесть. После поветрия геройствовать не надобно.

Краем глаза я заметила, как Анна Викторовна кивнула и незаметно покинула помещение. Анфиса Петровна тоже не нашла, к чему придраться.

— А зачем? — вдруг спросил мальчишка с лавки.

Вот они, самые честные вопросы.

— Затем, что по списку человека не узнаешь, — ответила я. — В бумаге имя одно, а живой человек — другое. Мне хотелось бы узнать вас самих, а не только ваши имена.

Мальчишка недоверчиво прищурился, но промолчал.

— Ну что, начнём? Кто первый?