Глава 50
Внутри неприятно дёрнулось, и я медленно обернулась.
В нескольких шагах от меня стояла женщина в тёмном салопе и аккуратной шляпке. Высокая, с хорошей осанкой и тем незабываемым выражением лица, которое я прекрасно знала ещё по прошлой жизни. Когда человек вроде и улыбается, а тебе хочется проверить, нет ли у него в рукаве ножика.
Я прищурилась, пытаясь вспомнить, где же я её видела… И память тут же подбросила нужную картину.
Ярмарка, Даша, вцепившаяся в мою юбку и разозлённый Строганов. А ещё сердитая женщина, стоявшая рядом с ним…
Мадемуазель Леру!
Бывшая Дашина гувернантка, которая перед уходом решила напоследок спрятать Софи на верхнюю полку, прекрасно понимая, что ребёнок полезет за любимой куклой хоть на потолок.
Очень своевременная встреча. Прямо подарок судьбы после нескольких часов в сиротском приюте.
— Прошу прощения? — вежливо переспросила я.
Вежливость — наше всё, особенно когда хочется послать её прямым текстом.
Леру смерила меня долгим взглядом с головы до ног. Без откровенного хамства, разумеется. Она всё-таки была воспитанной женщиной. Из тех, кто может оскорбить так, что формально придраться не к чему.
— Я сказала, что вы, должно быть, весьма довольны своим положением, — повторила она, сопровождая слова ядовитой улыбкой.
— Благодарю, я расслышала, — кивнула ей, старательно сохраняя бесстрастное лицо.
Мысли тем временем просчитывали верную линию поведения. Я здесь пока ещё не сталкивалась с откровенной неприязнью, и опыта в словесных пикировках девятнадцатого века у меня особо не было.
Она чуть приподняла брови.
— Признаюсь, — продолжила мадемуазель уже прохладнее, — я удивлена, что вы задержались у Строгановых так надолго.
— Почему же? — я позволила себе аккуратную усмешку.
— Дарья Дмитриевна весьма… непростой ребёнок. Вы, должно быть, обладаете редким терпением.
Внутри всё напряглось. Дело было даже не в словах бывшей гувернантки Строганова. Дети действительно бывают непростыми. Шумными, невыносимо любопытными и способными с завидным упрямством проверять взрослых на прочность.
Но Леру произнесла «непростой ребёнок» так, будто говорила не о десятилетней девочке, а скорее о неудобной мебели.
— Не замечала за собой особенного терпения. Вероятно, дело не в нём, — ответила я.
Павел, как назло задерживался.
— Вот как? И в чём же тогда? — она чуть склонила голову набок.
— В отношении к ребёнку, — улыбнулась ей в ответ.
На уставшем лице мадемуазель мелькнуло откровенное недоверие, и она протянула:
— Как любопытно.
И ведь надо было на этом закончить. Не стать спорить, попрощаться и намекнуть Павлу, что пора домой, где меня ждёт Даша с сотней вопросов, Марья Фёдоровна с чаем и, возможно, Строганов с его очередным серьёзным разговором.
Однако перед глазами вдруг как наяву возникла шаткая башня из книг, Даша, тянущаяся наверх, Софи на полке и слова, которые девочка запомнила, наверное, на всю жизнь:
«Девочки, которые убегают и плохо себя ведут, не имеют права играть в игрушки».
— Знаете, мадемуазель, — произнесла я спокойно, когда мадемуазель уже поравнялась со мной, и явно собиралась идти дальше, — детей вообще трудно воспитывать, если их всё время приходится терпеть.
Леру остановилась и едва заметно напряглась.
— Вы желаете меня поучать? — в голосе гувернантки усилился акцент.
— Боже упаси, — я покачала головой. — Вы сами удивились, что я так долго остаюсь при Дарье Дмитриевне. Я лишь объясняю причину — мне не приходится её терпеть.
Улыбка с её лица исчезла. Пальцы на секунду сжались, но женщина умело справилась с раздражением:
— Какая тонкая разница.
Я посмотрела ей прямо в глаза:
— Огромная, мадемуазель. Детей прежде всего надо любить. Тогда воспитание перестаёт походить на отбытие повинности.
Вот теперь попала я попала в яблочко. Тонкие пальцы в перчатках нервно стиснули ручку маленькой сумочки.
— Смелое рассуждение для молодой барышни, недавно получившей своё первое место, — произнесла она, разглядывая уже не мою одежду, а вглядываясь в моё лицо.
Под сердцем противно зашевелилось дурное предчувствие. Явно же эта змея в шляпке так просто не отцепится, пока хорошенько не укусит.
— Возможно, — я старалась тщательнее подбирать слова. — Зато место позволяет мне ежедневно проверять свои рассуждения на практике.
— Дарья Дмитриевна к вам, насколько вижу, весьма привязалась, — продолжила Леру. — Не всякой молодой особе удаётся столь скоро снискать расположение и воспитанницы, и хозяина дома.
Так. А вот теперь разговор поехал куда-то не туда. Пришлось добавить в голос холода.
— Если его превосходительство доволен тем, как я исполняю свои обязанности, я этому лишь рада.
— Разумеется, — лицемерно закивала мадемуазель. — Хотя молодая барышня, живущая под одной кровлей с вдовцом, всегда рискует стать предметом толков…
Она сделала красноречивую паузу. Мы обе прекрасно понимали, к чему она клонит, и что приличные женщины подобное вслух не произносят.
— В таком случае вам стоило бы осторожнее выбирать выражения, мадемуазель, — сухо ответила я, стараясь так откровенно не злиться и не выдавать свои эмоции.
Пришлось вспомнить весь опыт разговоров с родителями, особенно с теми, у кого их задира-кровиночка могла ударить одноклассника стулом исключительно потому, что его, бедного, довели. Такой опыт прекрасно учил держать лицо.
— Я служу гувернанткой Дарьи Дмитриевны, — продолжила я. — Его превосходительство — мой наниматель и отец моей воспитанницы. Если вам угодно видеть в этом что-либо ещё, боюсь, причина не во мне.
— Неужели? — она недобро прищурилась, и я подумала «вот же зараза.» — Вы, однако, горячо вступаетесь за его превосходительство.
— Я вступаюсь прежде всего за собственное доброе имя.
Кажется, она хотела что-то добавить, как вдруг за спиной раздалось:
— Ольга Георгиевна?
Я едва не выдохнула от облегчения. Лакей торопился к нам от сторожки, но, заметив мою собеседницу, тут же замедлил шаг.
Узнал? Наверное.
Лицо его при этом оставалось совершенно невозмутимым. Вот чему действительно надо учиться у прислуги в приличных домах: хоть государь император внезапно свалится с крыши в сугроб, они сперва поклонятся, а удивляться станут потом, в компании своих же.
— Мадемуазель Леру, — произнёс Павел с коротким поклоном.
Она даже не удостоила его ответом, лишь бросила на меня последний взгляд, чуть склонила голову и еле слышно процедила:
— Всего доброго, Ольга Георгиевна.
Я не осталась в долгу.
— И вам.
Леру развернулась и быстро пошла прочь. Я смотрела ей вслед, пока тёмное платье не исчезло за поворотом.
Ну и встреча. Как холодный душ морозным утром.
— Изволите ехать? — осторожно спросил Павел.
— Изволю, — ответила чуть мрачнее, чем хотелось бы.
Некоторое время за окном мелькали серые дома, мокрые заборы и прохожие, осторожно обходящие лужи. Я смотрела на всё это и ничего толком не видела.
В голове вертелось одно и то же.
«Только обязанности?»
Тьфу. Да какое ей вообще дело? Она специально хотела меня задеть и испортить настроение. Завидует, что её уволили, а я заняла её место, да ещё и подружилась со своей воспитанницей.
— Вы бы слов мадемуазель Леру близко к сердцу не принимали, — Павел неожиданно нарушил молчание.
Я пожала плечами.
— Я и не принимаю.
Вру, причём самой себе же.
— И правильно, — серьёзно ответил он.
Я уже решила, что на этом всё, но Павел после короткой паузы добавил:
— Простите, Ольга Георгиевна, не моё дело. Только… мы в доме всё видим, — он замялся, видимо, испугавшись собственных откровений, но всё же продолжил. — Только Дарья Дмитриевна при ней всё больше плакала да сердилась. А с вами барышня другая стала. Его превосходительство это тоже видит. Вот мадемуазели и досадно.
И тут же выпрямился так, будто никаких лишних слов вообще не произносил.
Дом Строгановых показался впереди неожиданно быстро, и едва мы вошли, как мне навстречу поспешила экономка:
— Ну как, Оленька? — спросила она. — Дети-то рады?
— Очень, — я не удержалась от улыбки, вспомнив как ребята отреагировали на сказку. — Боюсь, Анфиса Петровна уже жалеет, что дозволила детям играть на сцене.
Экономка усмехнулась и тут же хлопнула себя ладонью по переднику.
— Ах да! Тебе письмо.
— Мне? — насторожилась я.
После встречи с мадемуазель Леру, мне чуялся подвох.
— Тебе. Пока тебя не было мальчишка принёс, от баронессы Лерхен.