Глава 59

Папенька ответил не раздумывая:

— Потому что видел, как ты испугалась. Понял, что солгала ты не из худого умысла.

Вот теперь стало совсем стыдно.

Я нервно разгладила скатерть. Старенькая на вид, но это была уже полноценная скатерть, а не та грубая, тканевая клеёнка. Признаться в том, что солгала ради благого дела, было легко. Сложнее объяснить, откуда у меня вообще взялись знания о спектаклях.

— Я не хотела обманывать его превосходительство, — вздохнула я, невольно вцепившись в чашку как в спасательный круг. — Просто он очень осторожен во всём, что касается Даши. А мне хотелось убедить его, что спектакль действительно принесёт пользу. Что это не очередная моя нелепая затея.

Папенька понимающе кивнул, но взгляд оставался серьёзным.

— Однако почему именно приют, Оленька? Неужели нельзя было устроить представление с детьми её круга?

— Можно, конечно. Только где их взять? — я невесело усмехнулась и развела руками. — Даша почти всё время проводит дома. Уроки, книги, танцы… И вокруг одни взрослые. Даже когда Дмитрий Александрович дома бывает, он чаще занят своими делами. А девочке уже десять лет, ей нужны друзья, возможность спорить, мириться, играть, учиться уступать другим.

Я увлеклась и не сразу заметила, что Георгий Александрович перестал пить чай.

— Понимаете, папенька, — продолжила уже тише, — мне не хочется, чтобы она выросла среди одних книг, так и не узнав, каково это — быть частью чего-то общего. Когда рядом есть другие дети, которые могут не согласиться, обидеться, засмеяться, а потом снова позвать играть.

Я запнулась.

Слишком уж знакомой оказалась картина. И дело было вовсе не в Даше.

Во-первых, во мне. Вспомнилось собственное детство, казённые стены и дети, с которыми приходилось делить всё подряд, потому что так надо. А потом долгие годы, когда я пыталась выбраться из привычного круга учёбы и работы, где на настоящую жизнь времени почти не оставалось.

А во-вторых, мне вспомнилась другая Оля, сидевшая в этой комнате над учебниками, пока папенька пропадал в гимназии.

— Не хочу, чтобы у неё получилось так же, как… — начала я и осеклась.

Георгий Александрович медленно опустил взгляд к своим рукам.

— Как у тебя?

Я не ответила. Язык не повернулся, да и он не нуждался в моём ответе.

Некоторое время мы сидели молча. За окном проехал экипаж, колёса которого с неприятным хлюпаньем прошли по талому снегу.

— Знаешь, Оленька, — наконец заговорил папенька, — я ведь не слеп. Вижу, как ты переменилась.

Сердце неприятно ёкнуло.

Он поднял на меня глаза, и я вдруг увидела, насколько усталым выглядит его лицо. Раньше это было не так заметно, но сейчас морщинки возле глаз показались глубже, а седины у висков будто прибавилось.

— Прежде ты и за порог-то без нужды выходить не любила, — продолжил он. — Всё больше с книгами сидела. Я радовался, что дочь моя прилежная, к учению склонная. Полагал, вырастет, найдёт себе достойное занятие, а там, глядишь, и жизнь устроится.

Он попытался улыбнуться, но получилось плохо.

— А теперь смотрю на тебя и порой не узнаю. Ты стала смелее, охотнее бываешь среди людей, берёшься за дела, о которых прежде и слышать не желала.

Я сидела, боясь пошевелиться.

— Это плохо, папенька?

— Нет, родная. Напротив.

Георгий Александрович помолчал, после чего неожиданно признался:

— Только боюсь я иной раз и подумать, отчего ты так переменилась.

И тут до меня наконец дошло.

Он ведь не знал о существовании попаданок, переселении душ и прочих вещах, о которых приличный гимназический учитель девятнадцатого века мог прочитать разве что в какой-нибудь сомнительной сказке.

Он боялся совсем другого.

Того, что с его дочерью произошло нечто страшное, чего он не заметил или не сумел вовремя разглядеть. Что она мучилась в одиночестве, пока он занимался чужими детьми, и теперь вдруг изменилась настолько, что родной отец не мог понять в чём, собственно, дело.

— Я всё как думал — коли ты дома, при книгах, значит, всё у тебя благополучно, — продолжил папенька, задумчиво глядя на остывающий чай. — А сам целыми днями пропадал в гимназии.

Господи. Он ещё и себя винит.

В груди болезненно кольнуло. Глаза защипало, и я порывисто протянула руку через стол.

— Папенька, пожалуйста, не надо. Вы не сделали ничего дурного.

Георгий Александрович удивлённо посмотрел на меня.

— Отчего же, Оленька? Может, и сделал. Не со зла, разумеется, по недосмотру, да разве оттого легче стало?

— Вы трудились, чтобы мы могли жить. Учили меня, заботились, приносили книги. Разве можно вас за это упрекать? Позвольте теперь мне самой устраивать свою жизнь и хоть немного позаботиться о вас.

Я говорила горячо, почти не задумываясь о словах. Передо мной сидел человек, который честно старался дать своей дочери всё, что мог, а теперь мучился оттого, что этого оказалось недостаточно.

И ведь я не имела никакого права его утешать. Не я росла в этом доме. Не меня он учил читать, не обо мне беспокоился долгими зимними вечерами.

Но почему-то именно сейчас мне отчаянно захотелось, чтобы этот хороший, немного растерянный человек перестал считать себя виноватым. И впервые за долгое время подумал о себе.

— Люди меняются, папенька, — произнесла я уже спокойнее. — Иногда для этого нужно оказаться в других обстоятельствах. Я теперь служу, бываю среди людей, забочусь о Даше. Конечно, я изменилась.

Он внимательно выслушал, но по выражению его лица я поняла: убедить до конца не удалось.

— Возможно, голубушка, возможно.

Папенька осторожно сжал мои пальцы.

— Только знай, если тебя что-нибудь тяготит, ты всегда можешь прийти ко мне. Не стану ни бранить, ни допытываться без особой надобности.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает совершенно неуместный комок.

Вот ведь.

Один, и я имею в виду Строганова, замечает несоответствия и не требует объяснений, другой видит, как сильно изменилась дочь, и тоже готов ждать. А я будто между двух огней и понимаю, что просто обязана молчать.

— Благодарю, папенька.

Он улыбнулся и, словно решив, что на сегодня серьёзных разговоров достаточно, отпустил мою руку.

— Ну что ж, рассказывай лучше, как там наша маленькая барышня поживает. Не слишком ли много хлопот доставляет?

Я охотно ухватилась за возможность переменить тему и принялась рассказывать о репетициях и о том, как Даша на днях умудрилась напугать мнимым головокружением собственного отца.

Георгий Александрович слушал, качал головой, а когда я дошла до того, как младшая Строганова обрадовалась, что папенька поверил её актёрской игре, не выдержал и рассмеялся.

— Бедный Дмитрий Александрович. Полагаю, ему пришлось нелегко.

— Не то слово, — вздохнула я. — Теперь мне, боюсь, ещё долго будут припоминать, к каким последствиям приводят мои способы воспитания.

Папенька снова улыбнулся, и мне стало немного легче.

Разговор постепенно вернулся к обычным делам. Я поинтересовалась его учениками, он пожаловался на мальчишек, которые с наступлением весны всё чаще смотрели не в учебники, а в окна, потом вспомнил забавный случай на уроке и даже предложил мне забрать несколько книг, которые по ему мнению могли пригодиться Даше.

Я честно просмотрела предложенное, но взять решила только одну.

Во-первых, девочке пока хватало занятий. Во-вторых, мне и самой предстояло учить французский, а количество свободного времени, к сожалению, оставалось неизменным.

Постепенно чай остыл, за окном стало темнее, и я вспомнила, что меня возле дома ожидает Павел. Да и возвращаться следовало до того, как Даша окончательно замучает Марью Фёдоровну расспросами про завтра.

Я уже собиралась поблагодарить папеньку и попрощаться, но вдруг вспомнила о деле, ради которого тоже хотела с ним поговорить.

И которое за всеми сегодняшними переживаниями совершенно вылетело из головы.

— Папенька, подождите. У меня к вам ещё одна просьба.

Георгий Александрович, собиравшийся убрать чайницу, остановился.

— Какая же, Оленька?

Я немного замялась, но с другой стороны… Кому ещё я могла довериться?

— Помните то происшествие с беглым колодником? Тогда в кабинете Дмитрия Александровича пострадала большая карта.

Папенька насторожился, но кивнул.

— Помню. Ты ещё говорила, что чернилами испортили часть стены.

— Вот именно. И я подумала, что неплохо было бы заменить карту новой. В благодарность за всё, что его превосходительство сделал для меня.

Георгий Александрович чуть приподнял брови, и я поспешила продолжить, пока он не успел задать какой-нибудь особо неудобный вопрос:

— Карту Светлоярской губернии я уже приобрела, но она не совсем подходит. Дмитрию Александровичу нужен подробный план самого города с окрестностями, а такие вещи, как выяснилось, не продаются в каждой книжной лавке. Поэтому, вероятно, придётся искать готовый план и человека, который сможет изготовить с него аккуратную копию.

Папенька медленно поставил чайницу обратно на стол.

По его лицу было видно, что рассказ его заинтересовал. Правда, я пока не могла понять, что именно: идея с картой или тот факт, что ради Дмитрия Александровича я успела обойти едва ли не половину Светлоярска.

И очень надеялась, что второе мы обсуждать не станем.

— Скажите, папенька, — я придвинулась ближе и понизила голос, хотя подслушивать нас здесь было совершенно некому, — вы ведь знакомы со многими учителями и чиновниками. Может быть, знаете, где можно раздобыть такой план и кто сумеет снять с него точную копию? Поможете?