Глава 58

— В понедельник, — ответила я ей, доставая наше «любимое» пособие по этикету. — Поедем после обеда. К тому времени дети успеют закончить свои занятия, а мы с тобой спокойно доберёмся до приюта.

Даша просияла, но почти сразу же задумалась. Судя по тому, как быстро её улыбка сменилась разочарованием, мой ответ ей не понравился.

— Но почему нельзя завтра? — вздохнула она.

— Потому что завтра у нас свои дела, — пояснила я, раскрывая «Правила светского обхождения». — К тому же, тебе ещё предстоит репетировать роль. У тебя больше всего текста.

— Я уже почти выучила, — упёрлась Даша.

Что тут говорить, я её прекрасно понимала. После вчерашней репетиции, едва не закончившейся сердечным приступом у Дмитрия Александровича, младшая Строганова была готова демонстрировать свои актёрские способности хоть каждому встречному.

Главное, чтобы в следующий раз обошлось без обмороков и прочих мнимых несчастий.

— Вот и прекрасно, — сказала я вслух и тут же добавила, — но только помни, что в спектакле играешь не ты одна. Тебе придётся слушать других детей, ждать своей очереди и не расстраиваться, если кто-то будет забывать слова. Спектакль — это общее дело. Здесь важно не то, кто лучше сыграет, а то, как вы сумеете сыграть все вместе.

Даша серьёзно кивнула, а потом поинтересовалась, много ли в приюте девочек её возраста, и все ли они уже получили свои роли.

Пришлось рассказать о детях, с которыми я уже успела познакомиться. О том, как мы собирались распределять оставшиеся роли и почему на первой общей репетиции никто не станет требовать от них безупречной игры. Даша слушала с живым интересом, и я была рада этому.

Я ведь сама хотела, чтобы она начала общаться со сверстниками.

К вечеру я решила не оттягивать неизбежное и завтра всё же навестить Георгия Александровича. Закрою для себя тот вопрос с обедом и справлюсь насчёт помощи с картой.

Да, я по-прежнему не была готова признаться, кто я на самом деле и что прежней Оленьки больше нет. Но всё чаще ловила себя на том, что называла Георгия Александровича папенькой уже не по привычке и не потому, что так положено, а потому, что действительно начинала считать его своим отцом.

И от этого совесть меня поедом ела.

Утром, пока Даша ещё не проснулась, я спустилась вниз. Дмитрий Александрович был в гостиной — просматривал какую-то газету, изредка делая пометки карандашом, и не сразу заметил моё появление.

— Ваше превосходительство, разрешите обратиться?

Он поднял голову, отложил карандаш и посмотрел на меня с лёгким удивлением:

— Слушаю вас, Ольга Георгиевна.

Я попросила позволения навестить папеньку после воскресной службы, заверив, что вернусь к обеду.

— Не вижу препятствий, — кивнул Строганов, выслушав мою тираду. — Полагаю, Георгий Александрович будет рад вашему приезду.

— Я тоже на это надеюсь, — вежливо улыбнулась я.

— Уверен, — заметил он, возвращаясь к бумагам. — Павел вас проводит.

На этом разговор мог бы закончиться, но я почему-то задержалась возле двери.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

Дмитрий Александрович снова посмотрел на меня, на мгновение задержав взгляд на моём лице, после чего чуть заметно кивнул.

— Передавайте Георгию Александровичу мой поклон.

Вот и всё.

Никаких расспросов о причинах визита или напоминаний о нашем недавнем разговоре. Никакого «зачем?» Удивительное дело, но я уже начинала привыкать к тому, что Строганов иногда может обойтись без допроса. Ещё немного, и совсем меня разбалует.

К обеду погода окончательно испортилась. Мартовское солнце то появлялось из-за облаков, то снова исчезало, а снег на улицах Светлоярска постепенно превращался в грязную кашу, с которой не справлялись даже широкие колеи от проезжавших экипажей.

По пути к дому я всё прокручивала в голове наши занятия с Дашей. Девочка делала успехи в знании этикета, чистописании и без труда составляла простые предложения на английском из уже знакомых слов. Не говоря о том, что она выкладывалась на полную, старалась заслужить похвалу Ивана Андреевича и была серьёзно настроена на обучение французскому.

«Умница моя, — мысленно хвалила я свою подопечную. — Правильная мотивация, помноженная на усердие способна творить чудеса.»

Возле доходного дома Павел помог мне выбраться из пролётки, предупредил, что будет ожидать неподалёку и чинно удалился.

Я подняла голову, безошибочно найдя окна папенькиной квартиры и снова подумала о том, что надо уговорить его поискать более приличное жильё. Деньги, отложенные с жалования и премии, лежали почти целыми. У меня была своя крыша над головой, трёхразовое питание, нормальная одежда.

А папеньке они будут нужнее.

Георгий Александрович открыл не сразу.

Когда дверь распахнулась, я увидела его в привычном строгом сюртуке, с немного растрепавшимися волосами и чернильным пятном на указательном пальце. Судя по лежавшим на столе ученическим тетрадям, даже воскресенье не избавляло папеньку от необходимости проверять работы своих учеников.

— Оленька?

Удивление на его лице было таким искренним, что мне стало ещё совестнее.

— Здравствуйте, папенька. Не помешала?

— Что ты, что ты! — Он посторонился, пропуская меня в прихожую, и тут же засуетился, помогая снять шаль. — Проходи, голубушка. А я уж думал, ты совсем забыла дорогу домой.

Последнее было произнесено с улыбкой, но я прекрасно услышала скрытый за ней упрёк.

«Ну вот, — вздохнула я про себя. — Оправдывайся теперь.»

Пока папенька хлопотал с чаем, я прошла в знакомую комнату и невольно огляделась. Почти ничего не изменилось, только сейчас она казалась ещё меньше.

Неужели моя предшественница действительно проводила здесь почти всё своё время? До сих пор не укладывалось в голове.

Пальцы на автомате коснулись корешка одной из книг, и я невольно вспомнила свои первые дни, оказавшись в этом теле. Помню первый испуг и последовавшее за ним удивление. Добрую Агафью Захаровну, которая всерьёз опасалась, что болезнь Оленьки была вызвана дурной приметой, когда дьякон перепутал молитвы за здравие и за упокой. Доктора, уверявшего, что во всём виноваты переутомление или малокровие, и велевшего убрать книги подальше.

Папенька вернулся с чайницей и, заметив, что я всё ещё стою возле книг, улыбнулся.

— Соскучилась поди?

— Немного, — ответила я, усаживаясь за стол. — Папенька, прежде всего хочу поблагодарить вас за Елизавету Генриховну. Вчера у Даши было первое занятие, и всё прошло великолепно.

Новость его обрадовала. Пока Георгий Александрович разливал чай, я подробно рассказала о знакомстве с новой наставницей, о том, как Даша сначала боялась даже пошевелиться, а уже к концу урока сама расспрашивала о следующем занятии.

Папенька слушал внимательно, иногда улыбался и задавал уточняющие вопросы.

— Отрадно слышать, Оленька. Елизавета Генриховна особа рассудительная, да и опыт немалый имеется. Полагаю, Дарье Дмитриевне занятия пойдут на пользу.

— Очень надеюсь. А ещё завтра мы впервые поедем в приют на общую репетицию.

Папенька поставил чашку на блюдце.

— Стало быть, ваше представление всё-таки состоится?

— Если ничего срочного не случится, то состоится, — вздохнула я, понимая, что мы всё ближе подбираемся к опасной теме. — Хотя до самого спектакля ещё около месяца, но работы — непочатый край.

Он негромко рассмеялся, но почти сразу посерьёзнел.

— Оленька, раз уж речь зашла о вашем представлении…

А вот и момент, которого я так боялась.

Я медленно опустила чашку.

Папенька не спешил продолжать, и это было хуже любого упрёка. Он поправил стоявшую перед ним чашку, немного помолчал, а затем посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось немедленно рассказать всё.

Вообще всё.

И про другой мир, и про настоящую Ольгу, и почему-то про то, что я выросла в детском доме. Но я понимала, что сейчас не те обстоятельства и не то время.

— Папенька, — начала я первой, чувствуя, как пересохло во рту. — Простите меня за тот обед.

Георгий Александрович чуть заметно нахмурился.

— За что именно, Оленька?

Он ведь прекрасно знал, за что я извинялась. Но дал возможность самой объясниться.

— За то, что вам пришлось солгать Дмитрию Александровичу. Никаких особенных книг о детских представлениях я здесь не читала, и вам об этом хорошо известно. И о том, как правильно ставить спектакли, мы с вами тоже не беседовали.

Он долго смотрел на меня, после чего медленно кивнул.

— Я понял это ещё тогда.

Я почувствовала, как краснею:

— Почему же вы меня поддержали?