Четыре

Май

— Нет, Кирюха, ты все ж везунчик. Такой цветник и весь у тебя, — Стива, приваливаясь плечом к стене, протягивает наигранно завистливо.

Восхищается театрально.

И зардевшемуся проходящему мимо цветочку подмигивает.

— Не вводи людей в заблуждение, — я хмыкаю цинично.

Отворачиваюсь от галдящего цветника, вываливающегося из конференц-зала, где цветочкам — уже давно созревшим и даже отучившимся — Олимпиада Викторовна закончила читать лекцию по повышению квалификации.

Отпустила.

А меня, отвечая на звонок, попросила подождать.

— Не буду, — Стива соглашается легко, и пачку сигарет он вытаскивает невозмутимо, — буду мрачен и таинственен, как ты. К слову, одна красивая блондинка прожигает тебя страстным взглядом уже минут пять, а ты…

— А я жду Олимпиаду.

Которую остаться на месяц старшей медсестрой вместо заболевшей Венеры ещё придётся уговорить, подобрать слова и поулыбаться с куда большим обаянием, чем развлекающийся от скуки Стива.

— Кирюха, ей шестьдесят и у неё трое внуков, — он информирует с напускной трагичностью, блещет привычной осведомленностью обо всём и всех.

И одаривать цветочков улыбками перестает.

— Ещё муж бывший военный, — последний штрих в картину я вношу рассеяно, смотрю на часы, что высвечивают сообщение от Ники.

И Стива мой взгляд ловит.

Спрашивает серьезно:

— Вик улетел?

Улетел.

Принял предложение Анри снова податься во врачи без границ и поработать полгода — на этот раз — в Южном Судане.

— Час назад, — я подтверждаю, озвучиваю сообщение сестры. — Ника с монстрами сейчас заедут.

— Не называй моих крестных монстрами, любящий дядя.

— Ты их дождешься?

— Нет, — Стива, задумываясь на секунду, качает головой с сожалением. — Мне уже пора. Я к тебе-то на минуту забежал. А то вся ваша хирургия ржет, что ты гаремом обзавелся.

— Не завидуй, Степан Германович.

— Какая зависть?! — Степан Германович возмущенно округляет глаза, соскакивает с подоконника, кривляется в уже опустевшем аппендиксе коридора и заподозрить в нём известного и талантливого нейрохирурга невозможно. — Помилуй, друг мой…

— Тебе даже индульгенцию выпишу.

Я предлагаю щедро.

И Олимпиада Викторовна наше веселье, перерастающее в шумную и гогочущую потасовку, обрывает вовремя, качает головой:

— Детство до старости…

Она снисходительно улыбается, соглашается спасти и выручить меня.

И к Нике, что уже ждёт в больничном парке, я спускаюсь в приподнятом настроении, улыбаюсь ещё издалека. Ловлю монстров, которые с оглушительным визгом несутся наперегонки от неё ко мне, и на руки потяжелевших за две недели племянников я привычно подхватываю.

— Привет корпорации монстров, — я смеюсь.

А Яна, кладя ладошки мне на щеки, поворачивает требовательно мою голову в свою сторону, сообщает с забавной серьезностью:

— Мы соскучились.

— Мама сказала, что ты с нами поедешь в зоопарк, — Ян, изворачиваясь с обезьяньей ловкостью, заглядывает мне в лицо.

— Поеду, — я подтверждаю.

Узнаю, пока мы идем до остановившейся и ждущей нас Ники, все-все важные новости монстров, слушаю про пятую за этот год любовь Яны по имени Миша, который подарил моей племяннице спичечный коробок с жуками, чем привел в дикий восторг Янку, в страшную зависть Яна и в полный ужас воспитательницу.

Был отправлен в угол.

— Жуки — это серьезно, Янка, жуки — это настоящая любовь, — я заверяю.

И насупленная мордашка светлеет, перестает дуться на несправедливость мира и глупость ничего не понимающей в любви воспитательницы.

— Мне посоветовали объяснить, что радоваться полученным в подарок жукам нельзя, — Ника, расслышавшая конец разговора, задорно жалуется.

Улыбается.

И на моей шее она повисает, как в детстве.

— Я соскучилась, братец.

Ника смачно целует в щеку, и в её голосе, который раздается около самого уха, слышится хорошо спрятанная от монстров тревога за Вика.

— Всё будет хорошо, Ника…

***

Лекцию закончили на десять минут раньше.

И конференц-зал с высоченными потолками двадцать третьей больницы вмиг наполнился гулом: все зашумели, заговорили как-то разом, заскрежетали отодвигаемые стулья, и к двери все ломанулись скопом.

Создали давку.

Взрослые люди, получившие лишние десять минут, враз растеряли всю взрослость, стали на эти минуты беззаботными студентами.

И Валечка, продремавшая лекцию, пустой блокнот поспешно захлопнула, потянулась вслед за всеми и вздрогнула, когда её ухватили за локоть.

Предложили радостно:

— Валь, кофе пить пойдешь?

Ангелина, отправленная, как и Валя, Верхненеженской больницей на цикл по современным аспектам сестринского дела в анестезиологии и реаниматологии, сияла улыбкой, конспектировала прилежно всю лекцию и сейчас смотрела вопросительно.

И Валечка, подумав, вежливо согласилась.

Пошла следом.

Отстояла очередь к автомату, и в больничный парк, где буйствовала весна и цвела мохнатая бело-розовая сирень, Ангелина Валю потянула.

— Я обожаю запах сирени, — она объявила смеясь. — Честно, я — фанат сирени!

И, как истинный фанат, скамейку Ангелина выбрала под кустом сирени. Расправила подол белоснежного платья в чёрный горошек, и ногу на ногу, сверкая чёрными лакированными туфлями, закинула, положила локоть на спинку скамейки.

Посмотрела сквозь пушистые ресницы на Валечку, и спросила она с нескрываемым любопытством:

— Как тебе заведующий отделения? Понравился?

— Н-нет, — Валя запнулась.

Запылали круглые щёки алыми пятнами, что медленно спустились на шею. И даже уши под насмешливым и понимающим взглядом Ангелины загорелись.

Ну конечно!

Она, Валя, врет безбожно!

Кирилл Александрович Лавров, заведующий реанимационного и анестезиологического отделения, не мог не понравиться. И сердце у Вали забилось пойманной птицей, как пишут в романах, когда Кирилл Александрович вчера посмотрел на неё.

Пусть случайно, пусть на мгновение, но их взгляды встретились. И в удивительных синих глазах, плещущих иронией, Валя утонула. Погибла окончательно, когда он мельком насмешливо улыбнулся, а после рассмеялся.

— Он всем нравится, — Ангелина промурлыкала безжалостно-радостно.

А Валя печально вздохнула, признавая её правоту.

Нравится.

И даже Мария Викторовна, получившая пенсионное удостоверение ещё, кажется, в прошлом столетии, при виде Кирилла Александровича украдкой подкрасила губы и взбила похожую на осиное гнездо прическу.

- И он не женат, — Ангелина протянула довольно, и прекрасные голубые глаза мечтательно заблестели. — Неженатый красавчик! Вот бы знаешь…

Она стремительно развернулась к испуганно дернувшейся и открывшей рот Вале, загорелась всем видом, взмахнула руками и заговорила, не давая вставить и слова, упоенно:

— Уехать из нашей дыры и устроиться сюда. Работать вместе с ним здесь. Что ты смотришь? Я бы была всегда рядом с Кириллом и во всем ему помогала бы! И он бы тогда влюбился и женился бы на мне!

— Думаешь? — Валечка от столь наполеоновских планов растерянно моргнула.

И мысленно признала, что в Ангелину влюбиться можно.

Даже жениться на ней можно.

Она ведь… красивая.

Смелая.

Раскованная.

И одевалась Ангелина всегда — как говорила одобрительно бабушка Валечки — с иголочки, укладывала белокурые волосы в сложные удивительные причёски, порхала с сияющей улыбкой по отделению.

Скромная же Валечка ей завидовала.

Мечтала втайне стать похожей на яркую Ангелину, по которой вздыхала вся мужская часть больницы, а на неё, Валечку, не смотрели.

Забывали вечно даже её имя.

— Знаю! — Ангелина расхохоталась звонко.

А Валечка вновь растерянно моргнула, и обрывок услышанного сегодня разговора двух медсестер, который поставил крест на её мечтаниях и заставил горько вздохнуть, снова зазвучал в её ушах, что вспыхнули огнём.

От стыда.

И сказать счастливой Ангелине она решалась почти минуту. Терзалась сомнениями, но врожденная честность победила, заставила робко сказать:

— Но он ведь женат, Ангелина.

— Кто женат? — Ангелина поняла не сразу.

И улыбка с красивого лица сползла медленно, мелькнуло в прекрасной голубизне глаз что-то странное, и появившаяся усмешка была недоверчивой:

— Ты что-то путаешь, — она отрезала нервно, вскочила со скамейки и рука, держащая бумажный стаканчик, задрожала. — Кирилл не женат!

Нет.

Не возможно.

Он ведь, он…

— Он не женат, — Ангелина повторила убежденно. — Он не женат, ты ошиблась. Слышишь?

— Д-да, — Валечка, испуганная подобной реакцией, пролепетала неуверенно. — Но… но он с другом был, и Мария Алексеевна Виктории Михайловне говорила, что он такой красивый, молодой и жена у него красавица.

— Нет.

— И он по телефону сказал поцеловать от него детей, — Валечка зажмурилась, втянула голову в плечи, но договорила она решительно.

— Ты… ты врешь! — Ангелина яростно топнула ногой.

Сжала кулаки.

Вспороли тонкую кожу острые мелкие зубы, но прокушенную до крови губу она даже не заметила.

Ангелина смотрела.

Видела… себя и его.

Тогда.

Пять лет назад.

Когда она только пришла из медколледжа, а он, закончив учиться, приехал из областной столицы в их скучный и серый город. И то, что они вышли работать в один день, тоже было знаком.

Судьбой.

Любовью с первого взгляда.

Ангелина ведь сразу поняла, что Кирилл предназначен ей свыше, что в богом забытую больницу он послан только ради встречи с ней. И пусть он её, как и всех других, называл исключительно по имени-отчеству, но…

Он бы понял.

Заметил бы её со временем.

Ангелина ведь старалась.

Она бралась за любую работу, не боялась, даже когда было противно или страшно, оставалась ради него сверхурочно. Она научилась предугадывать его слова и мысли. Она сделалась самой полезной и нужной.

Незаменимой.

Только ради него. Только ради того, чтобы он увидел и оценил. Только чтобы осознал наконец, что любит.

Её, Ангелину, любит, а не Наденьку.

Впрочем, Наденька — дура! — бросила его сама, швырнула в Кирилла кольцо, когда поверила сумасшедшей мамаше и местным газетам, а не Кириллу, и для Ангелины этот день стал самым счастливым в жизни.

Она кружилась и смеялась.

Знала, что теперь точно всё изменится. Они будут вместе, теперь-то точно. И утром она собиралась дольше обычного, впервые чуть ли не опоздала. Вытерпела кое-как утреннюю линейку и даже, удивив всех, не сразу заметила, что к ней обращаются.

Отвлекают от самого важного решения во всей её жизни, от предвкушения, как она зайдет в ординаторскую, подгадав, когда Кирилл там будет один, и признается.

Скажет ему.

И он всё сразу поймет…

— Ангелина… — Валечка осторожно тронула её за плечо.

— Он не может быть женат, — Ангелина, возвращаясь в весенний двор больницы, пробормотала ожесточенно, — Кирилл мне сказал…

Сказал.

Пусть и не понял.

Тогда, три года назад, Кирилл выслушал её признание молча и, отставив кружку кофе — только варенный, без сахара, — встал, подошёл к Ангелине и мрачно сказал, что не может ответить взаимностью.

Она — прекрасная девушка.

Но ему сейчас не до любви.

Да-да-да.

Она поняла, пусть и не сразу, но она поняла.

Ну конечно!

Сей-час.

Сейчас мерзкие газеты, нелепые обвинения, суд. Конечно, он не хочет втягивать её в это. Конечно, сейчас не до любви, хотя она смогла бы его поддержать, но… Кирилл благородный, а ей просто надо подождать ещё чуть-чуть. Конечно, немного позже он ответит ей взаимностью.

А пока она должна его отпустить.

Дать уехать.

Ждать.

Потому что она уже тогда знала, что судьба их сведет снова. Не может не свести, они ведь предназначены друг другу. И она, судьба, свела их, отправила Ангелину на эти, в общем-то, скучные курсы.

В его больницу и в его отделение.

Чтобы они увиделись, встретились, столкнулись, оказались вместе и больше никогда не расставались. И не страшно, что сегодня, разговаривая с кем-то у окна, он мазнул по ней равнодушным взглядом.

Не узнал.

Бывает.

Он ещё узнает, полюбит её. Кирилл предназначен ей, и именно поэтому женатым он быть не может. Он ведь говорил ей тогда, что ему не до любви!

— У него не может быть жены, — вслух Ангелина повторила жалобно.

Замолчала.

Потому что Валя смотрела широко распахнутыми глупыми глазами ей за спину, наблюдала за кем-то, и Ангелина, предчувствуя что-то плохое, обернулась медленно.

Пошатнулась.

Почувствовала впервые, как земля уходит из-под ног, рушится мир и разбиваются со звоном все её мечты. И до дерева, чтобы быть ближе, Ангелина добрела вслепую, ударилась, не видя ничего перед глазами, плечом о ствол.

Прислонилась к шершавей коре щекой, выглянула, чтобы увидеть.

Рассмотреть.

Осознать.

Запомнить.

Убедиться.

Пусть сердце и закричало от боли.

Предательства.

— Он же говорил, что ему не до любви, — Ангелина прошептала беззвучно.

Она ведь поверила.

Ждала, когда Кириллу станет до любви и до неё, а он получается… обманул, предал, нашёл другую, до которой ему теперь дело было.

Которую он любил.

Потому что, не любя, с такой улыбкой идти по соседней аллее навстречу остановившейся женщине, нельзя. Потому что, не любя, так — а Ангелина никогда не видела такого его взгляда — не смотрят и не смеются.

Кирилл же смеётся, подхватывает, ловко и привычно, на руки двух близнецов.

Мальчик и девочка.

Его?

Большие, но… похожи на Кирилла. И улыбка у детей, к которым враз вспыхнула жгучая ненависть, его. И улыбающуюся женщину он обнимает за талию, когда она виснет у него на шее и целует в щеку.

Тварь.

Твари.

— Ненавижу… — Ангелина проговорила бесцветно.

— Я же говорила, — Валечка, подойдя бесшумно, сказала виновато. — Ты… ты не расстраивайся, ты ведь даже не знаешь его. А красивый… моя бабушка говорит, что мужчина красивым быть не должен, иначе от него одни беды…

— Беды… — Ангелина повторила эхом.

Кивнула своим мыслям, и змеиная улыбка, в которой расплылись её побелевшие губы, Валю испугала.

— Беды я ему устрою.

Голубые глаза холодно блеснули.

И металлические набойки туфель тревожно стукнули об асфальт, когда не обращая внимания на растерянную Валечку Ангелина пошла прочь.